Продавец иллюзий

Дождь за окном лился как расплавленное стекло, размывая огни ночного мегаполиса. В такие ночи к нему приходили самые отчаянные. Звонок колокольчика над дверью прозвучал как вздох.

— Войдите, — не оборачиваясь, сказал хозяин лавки.

Лавка «Эфемера» располагалась в тупике старого города, между антикварной мастерской и закрывшейся десятилетия назад аптекой. На полках стояли склянки с мерцающей пылью, шкатулки из слоновой кости и странные механизмы, назначение которых было неочевидно.

Клиент был молод, не старше тридцати, но глаза его были стариковскими — потухшими.
— Мне сказали, вы... продаёте особые товары.

— Я продаю то, чего не хватает, — повернулся к нему хозяин. Его звали Лоренц, и он выглядел так, будто застыл на границе между сорока и пятьюдесятью, не принадлежа ни одному возрасту. — Садитесь. Чай?

— Нет, спасибо. Я... мне нужно забыть.

Лоренц улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
— Забыть — просто. Память — это глина. Но сначала скажите — что вы готовы отдать взамен?

Часть первая: Глина памяти

Марка Сайлента преследовал один и тот же сон. Вернее, не сон, а воспоминание, проигрывавшееся за миг до пробуждения: её глаза, расширенные от ужаса, хруст металла, всепоглощающая тишина после. Он был за рулём. Вина, не доказанная судом, навсегда поселилась в его костях.

— Забудьте этот момент, — сказал он Лоренцу, сжимая руки так, что побелели костяшки. — Сотрите его. Я заплачу любые деньги.

— Деньги — валюта материального мира, — Лоренц провёл пальцем по пыльной крышке резной шкатулки. — Я работаю с валютой иного порядка. За ваш ужас я возьму... вашу смелость. Тот фундамент в душе, что позволяет человеку смотреть в лицо опасности.

— Забирайте, — выдохнул Марк. — Мне она больше не нужна.

Процедура была проста. Лоренц зажёг ароматическую лампу с дымом цвета грозовой тучи. Марк вдохнул горьковатый запах полыни и миндаля. Перед глазами поплыли картины: он, семилетний, залезает на высокий дуб во дворе. Он, пятнадцатилетний, защищает одноклассника от задир. Он, двадцатипятилетний, впервые ведёт машину отца по горному серпантину. Каждый фрагмент тускнел, растворялся в дыме, пока не осталась лишь одна сцена — та, роковая. И она начала рассыпаться, как старая фотография на солнце.

— Готово, — голос Лоренца прозвучал издалека. — Вы свободны.

Часть вторая: Лёгкость бытия

Первые недели были раем. Марк просыпался, и в его голове была лёгкая, почти детская пустота. Там, где раньше сидела червоточина вины, теперь зияла прохладная безмятежность. Он снова начал рисовать — бросил когда-то, после аварии. Краски казались ярче, еда — вкуснее.

Но постепенно лёгкость стала обретать странные очертания. Он шёл по улице и видел, как на ребёнка несётся велосипедист. Ранее он бросился бы, оттолкнул. Теперь же он просто наблюдал, с холодным любопытством отмечая траекторию движения. Ребёнок упал, заплакал. Марк развернулся и ушёл. Внутри ничего не дрогнуло.

На работе начальник-тиран устроил унизительный разнос коллеге. Раньше Марк, скрипя зубами, молчал, но хотя бы чувствовал жгучую несправедливость. Теперь он смотрел на красное лицо начальника и думал лишь о том, как комично раздуваются его ноздри.

Он стал свободен от страха. И от сострадания, от гнева, от ярости, от всего, что делало его человеком, способным постоять за себя и других. Он был пустой, идеально отполированный сосуд.

Часть третья: Цена пустоты

К Лоренцу он пришёл снова через полгода. На этот раз в глазах Марка читалась не боль, а животный ужас.
— Верните! Верните всё назад! Я не могу так жить! Я — тень!

Лоренц, разбирающий новый груз — флаконы с искрящимся туманом внутри, — даже не удивился.
— Возврат, к сожалению, невозможен. Товар утилизирован. Но я могу предложить замену. Вы чувствуете пустоту? Я могу заполнить её... чем-то прекрасным.

— Чем? — прошептал Марк.

— Иллюзиями. Воспоминаниями, которых у вас не было. Ощущением, что вас любили. Чувством гордости за несовершенные подвиги. Тёплым светом ложного детства.

— Это же обман!
— А разве ваша прежняя боль не была обманщицей? Она украла у вас жизнь. Я предлагаю более добрую иллюзию. Взамен... мне нужна ваша способность отличать правду ото лжи. Та самая, что мучает вас сейчас.

Марк замер. Его натура, искалеченная, но всё ещё живая, кричала «нет». Но пустота внутри была такой холодной, такой невыносимой...
— Давайте, — сказал он, сдаваясь.

Часть четвёртая: Рай из стекла

Новая жизнь была похожа на самый красивый фильм, где он играл главную роль. В его памяти теперь были золотые воспоминания: отец, качающий его на плечах (хотя отец ушёл, когда Марку было два года). Первый поцелуй под Эйфелевой башней (хотя он никогда не был в Париже). Благодарность спасённых людей (чьих лиц он не узнавал). Он был счастлив. Он был любим. Он был героем своей сказки.

Но стекло, даже самое красивое, бьётся. Осколком стала маленькая девочка в парке. Она рисовала мелом на асфальте и пропела песенку — ту самую, колыбельную, которую, согласно его новым воспоминаниям, пела ему мама. Та же мелодия, те же слова. Но в голосе девочки была неуловимая фальшивка, ошибка в тоне. И этого крошечного диссонанса оказалось достаточно.

Трещина побежала по его идеальному миру. Он начал замечать нестыковки. «Воспоминания» не пахли. В них не было тактильных ощущений — укола сосновой иголки, жжения солнца на коже. Это были картинки. Красивые, но плоские.

Он больше не чувствовал своей вины. Но теперь он не мог отличить, что в его жизни было настоящим, а что — искусной подделкой. Он потерял компас реальности.

Эпилог: В поисках правды

В последний раз он стоял перед лавкой «Эфемера». Дождь лил снова. Лавка была закрыта, на двери висел замок, покрытый паутиной, будто место покинули годы назад.

Марк повернулся и пошёл прочь от тупика. Он не знал, куда идёт. У него не было больше ни смелости, ни внутреннего компаса, отличающего правду ото лжи. Но в кармане пальто лежал простой камень, который он подобрал у входа. Он был холодным, шероховатым, некрасивым и абсолютно реальным.

Он сжимал его в кулаке, и это единственное твёрдое ощущение вело его вперёд — сквозь дождь, сквозь туман чужих снов, сквозь боль, которую только предстояло заново узнать и принять. Первый шаг в долгом пути назад — к себе настоящему, разбитому, но своему.

Лоренц, наблюдавший за ним из тени соседнего подъезда, улыбнулся. Пустой сосуд снова начинал наполняться. Пусть пока болью и сомнениями. Это был лучший товар — тот, что клиент выращивал в себе сам. И за который однажды, быть может, снова придёт заплатить.