Параллельная сонетология

.







ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ СОНЕТОЛОГИЯ:
почему классификация сонетных форм безнадёжно устарела

После многих лет увлечения сонетом, смею утверждать – что история любой литературной формы представляет из себя не плавную эволюцию, а череду катастроф, мутаций и удивительных регенераций, в которых рядом с магистральным стволом канона вечно произрастают и отмирают, снова возникая, причудливые, кривые, но оттого не менее жизнеспособные побеги. Классический сонет, эта, казалось бы, незыблемая скрижаль западноевропейской лирики, предстает перед любым, здравомыслящим исследователем не как мраморная стела «во имя себя», а как откровенно хулиганский объект творчества, который на протяжении восьми веков упрямо сопротивлялся любым попыткам окончательной мумификации, порождая в своих недрах сонетные дериваты, аномалии и строфоиды – то есть тексты, которые сохраняют магическое число четырнадцать (или сознательно обыгрывают его), но при этом решительно, подчас до полной неузнаваемости, пересобирают всю его внутреннюю механику: рифмовку, строфику, синтаксическую и семантическую логику. Это не ошибки учеников и не профанация дилетантов; это – работа самой формы над собой, её попытка выжить в меняющемся языковом и культурном пространстве, вступив в диалог не с прошлым, а с настоящим, зачастую используя для этого инструментарий, позаимствованный у соседних, а то и враждебных ей поэтических систем.

И вот здесь мы подходим к парадоксу, который более всего и занимает меня в этом исследовании: почему академическая, университетская среда, призванная быть аванпостом знания и храмом беспристрастного анализа, с таким завидным упорством и постоянством игнорирует, замалчивает или снисходительно отмахивается от этого богатейшего пласта сонетного творчества, предпочитая бесконечно комментировать Шекспира или Петрарку (что, разумеется, необходимо, но недостаточно), словно боясь заразиться проказой формальной ереси? Создаётся впечатление, что для истэблишмента литературоведения сонет застыл где-то в позапрошлом веке, превратившись в удобный дидактический пример, в экспонат под стеклом, прикосновение к которому дозволено лишь в белых перчатках пиетета. Вариации сонетного канона – скажем, сонет с опрокинутой строфикой, когда терцеты предшествуют катренам, –  рассматриваются как курьёз, а не как осмысленный жест, нарушающий диалектику развёртывания темы. Дериваты  –  такие как триолетно-октавный сонет, Онегинская строфа или сонет Китса –  упоминаются в лучшем случае в сносках к учебникам по стихосложению, как будто их существование есть не более чем причуда праздного ума. Аномальные и холостые сонеты, сознательно отказывающиеся от рифмы или традиционной строфики, и вовсе вытесняются на периферию «эксперимента», в гетто маргинального, не заслуживающего серьёзного теоретического осмысления. А уж об иных 14-тистишных строфоидах, которые лишь отдалённо напоминают классическую форму, но используют её числовую магию как отправную точку для собственных построений, и говорить не приходится  –  их просто не замечают, как не замечают в бальном зале гостя в поношенном свитере.

Между тем, любой непредвзятый сравнительный анализ, если бы на него нашлись время, смелость и академический интерес, мог бы не только помочь в понимании жанра, а совершить в нём подлинную революцию. Что такое, в сущности, холостой сонет XX века, если не ответ на тотальную рифмовую исчерпанность языка, навязший в зубах гармонический консонанс? Это не отказ от музыки, а поиск иной, более сложной, диссонирующей гармонии внутри чисто ритмического или синтаксического строя. Что такое сонетный дериват с разрушенной строфикой, как не попытка отразить в микроструктуре текста распад целостного мировосприятия, фрагментарность современного сознания, которое уже не мыслит категориями «тезис  –  антитезис – синтез»? Эти формальные сдвиги – не произвол, а симптом; не разрушение ради разрушения, а диагноз, поставленный эпохой самой себе. Игнорируя их, мы игнорируем пульс времени, запечатлённый в самой чувствительной из возможных поэтических мембран.

Почему же академия молчит? Рискну предположить, что причины тут не только в консерватизме, но и в своеобразной лени методологии. Канонический сонет удобен: он поддаётся чёткой классификации, у него есть устоявшийся аппарат анализа, он вшит в знакомые историко-литературные нарративы. Дериват же требует от исследователя изобретать новый инструментарий для каждого конкретного случая, отказываться от шаблонов, думать, а не применять. Он ставит неудобные вопросы: а что, собственно, является сущностью сонета? Четырнадцать строк? Но тогда верлибрический 14-строчник – это сонет? Рифмовка abba abba cdc dcd? Но тогда английская схема – уже ересь? Или, может быть, суть  –  в некоем напряжении, в вольте, в драматургическом сгустке смысла, который может быть достигнут и иными, окольными путями? Признавать это  – значит признавать, что жанр жив, непредсказуем и не укладывается в прокрустово ложе утвержденных учебных программ. Это пугает куда сильнее, чем простая констатация его «величия».

Таким образом, мы оказываемся в ситуации абсурда: форма, которая на практике демонстрирует удивительную пластичность и выживаемость, в теории препарируется как некий окаменевший реликт. Это всё равно что изучать биологию птиц, принципиально игнорируя существование пингвинов, страусов и киви на том основании, что они плохо летают или не летают вовсе, нарушая тем самым «канон» птичьего бытия. Пора, наконец, признать, что сонет давно уже не голубь, выпущенный из рук Петрарки, а целый птичий двор, на котором квохчут куры, каркают вороны, павлинятся изощрённые метафорой гибриды и молча, подобно рыболовам, выслеживают смысл в мутной воде современности сонеты-ихтиандры. И если мы хотим понять не только то, чем был сонет, но и то, чем он является и чем может стать, наш сравнительный анализ обязан спуститься с залитых солнцем вершин канона в сумрачные, но плодородные долины его дериватов, аномалий и строфоидов. Поскольку именно там, среди этих формальных мутантов и тихих бунтарей, жанр, отчаянно отбиваясь от музейных смотрителей, продолжает свою настоящую, непарадную, захватывающую жизнь.




.