Без масок и прикрас

Ты спросишь: что я помню из дорог,
Где фронт гудел в седом,  густом тумане?
Не блеск наград, ни беженцев поток...
Лишь взгляд немой в предсмертном покаянье…

Запомнил пыль на старых сапогах,
Привал в тени надломленной сосны,
И краткий смех, и горечь в именах,
И нежный запах ландышей, весны.

Но есть одно, что в памяти печать:
Там, где березы встали в караул,
Не тихий зов, а страшный, дикий плач,
Не детский смех, а смерти лютый гул.

В глубокой яме дети, кровь и грязь,
Лежат они, все за руки держась.
Убиты кто штыком, а кто прикладом —
Не человеком, озверевшим гадом.

Я знал Хатынь по кадрам на экране,
По строчкам книг, по снимкам неживым
Там дети, старцы в огненном тумане,
Но это было призрачным, чужим.

Я знал про Бабий Яр- немую рану,
Про крик без эха, глину и обман.
Про смерть, что шла по жуткому аркану,
Но видел всё сквозь памяти туман.

Всё было фильмом, сном или легендой,
Далёким эхом выцветших веков.
Не верилось, что станет страшной лентой
Судьба моя без масок и оков.

А нынче пыль и пот, и в двух шагах
Лежат они. Не кадр, не реквизит.
Здесь правда застывает на губах,
И в воздухе тупая боль сквозит.

Здесь, под березою не декорации,
Не чей-то свет, не выверенный план.
Здесь запах смерти в каждой интонации,
Здесь бездны недописанный роман.

И понял я: не «где- то» и не «прежде»,
Теперь я здесь. Теперь я этот след.
Нет места ни забвенью, ни надежде,
И оправданья в этом мире нет.

Нельзя сказать, что это всё не мы,
Закрыть глаза и в тишину уйти.
Мы- соучастники полночной тьмы,
Нам нет иного, легкого пути.

Как в Бабьем Яре та же тишина,
Как у Хатыни пепел на плечах.
Испиты чаши горькие до дна,
И застывает месть в моих зрачках.

Не месть огнём, не пулей, не ножом —
А месть прямой невыносимой правдой.
О том, как мы в безумии живём,
Ища себе бессмысленной награды.

Нельзя стереть. Нельзя сказать: «Так надо».
Здесь не легенда, не полночный бред.
Здесь лица тех, кто вышел вон из ада,
В моей душе оставив  явный след.

Я здесь стою. Без масок и прикрас,
Я вижу мир: прозрачный и нагой.
И в этот горький, беспощадный час
Навек виной* соединён с судьбой.


Вина- в стихотворении экзистенциальная вина предстаёт не как психологическое состояние, а как способ бытия, при котором память о трагедии становится нравственным компасом. Герой принимает вину не как наказание, а как условие человеческого существования — через неё он обретает подлинность и ответственность за мир.