Кукольных дел мастер

Светлана покупала кукол. Не милых фарфоровых барышень, а странных, тряпичных, с пуговицами вместо глаз и нитями, торчащими из швов. Их лица были неопределёнными, словно ожидающими, какое выражение им придаст хозяин. Она расставляла их на полке над письменным столом, где лежали труды Фрейда, Юнга, Роджерса.

Она была экспертом по проекциям. Знала, как люди, словно кинопроекторы, отбрасывают на других тени своих страхов, желаний, нерешённых конфликтов. Она видела это на марафонах «любви к себе», где тренеры впаривали счастье по шаблону. Видела в проектах, где её энтузиазм использовали как ресурс, а потом забывали поблагодарить. Она сама была пустым экраном, на который охотно проецировали все: мать видевшая в ней «удачное замужество», начальник — «исполнительного сотрудника», подруги — «вечную жилетку».

Но самое страшное открылось ей позже: она и сама, не осознавая, делала то же самое. Видела в мужчинах спасителей, в коллегах — предателей, в новых знакомых — старых призраков. Она жила в тесной комнате, стены которой были сплошь зеркалами, отражающими не её, а чужие и её собственные искажённые образы.

И тогда появилась первая кукла. На блошином рынке, среди хлама. Бесформенное тело, грубые швы. Она купила её почти машинально. Ночью ей приснилось, что кукла шевелит пальцем, и вслед за ним, как марионетка, дёргается её собственная рука.

«Игрушки днем спят, когда ими играют, а ночью игрушки играют тобой или в тебя», — мелькнула мысль, придя неизвестно откуда.

Она купила ещё. Их безликие лица стали её тихими обвинителями. Они наблюдали, пока она металась в сомнениях: пойти учиться на психолога или нет. Годы шли, а она всё примеряла роли, предложенные другими: «тебе уже поздно», «это несерьёзно», «где деньги брать будешь?».

Однажды ночью, встав за водой, она застыла у полки. Лунный свет падал на кукол. Ей показалось, что их пуговичные глаза следили за ней. И в этот миг она поняла формулу, простую и ясную, как математическое уравнение:

Если не попробуешь — путь один. Тупик. Если попробуешь — пути два. Но оба — вперед.

Наутро она подала документы.

Учёба поглотила её с головой. Это было не про заучивание терминов. Это было про вскрытие. Лекции по проективным методикам заставляли её вздрагивать: она видела в чернильных пятнах тех же монстров, что жили в её снах. Изучая теорию объектных отношений, она, наконец, нашла название для своих кукол — «плохие» и «хорошие» внутренние объекты, вынесенные вовне.

Она начала вести дневник. Не дневник чувств, а дневник проекций. «Сегодня начальник накричал. Я почувствовала себя беспомощным ребёнком (проекция детской роли). Отреагировала молчанием (включилась в его сценарий). Альтернатива?..» Она училась делать паузу между стимулом и реакцией. В этой паузе рождалась она сама.

На третьем курсе была обязательная терапевтическая группа. Психолог, женщина с мудрыми глазами цвета старого серебра, положила в центр круга большую, некрасивую, сшитую наспех куклу.

— Это контейнер для наших проекций, — сказала она. — Скажите, что вы в неё вкладываете? Кто она для вас?

Один видел в ней строгую мать, другой — бросившую его девушку, третий — самого себя, жалкого и никому не нужного. Светлана молчала. А потом тихо произнесла:
— Она пустая. Она — экран. И она устала быть всем для всех, будучи при этом ничем.

Психолог кивнула.

Вечером того дня Светлана пришла домой, взяла с полки самую первую, самую невзрачную куклу. Принесла её к столу, под яркую лампу. Взяла иголку, нитки, кусочки ткани. Она не шила новую. Она перешивала старую. Аккуратно распорола грубый шов на груди и вложила внутрь крошечную, свёрнутую из бумажки записку: «Мой выбор».

Затем взяла следующую. И вложила записку: «Мой страх». Потом: «Мой гнев». «Моё ожидание». «Моя проекция».

Она не избавлялась от них. Она их признавала. Забирала из внешнего мира, где они управляли ею как кукловоды, и помещала внутрь, где они становились частью её, а не её хозяевами.

На выпускном она защищала диплом на тему «Проективные механизмы в формировании личностных границ». Говорила уверенно, с холодной страстью учёного, вскрывающего собственный организм ради истины.

После торжественной части она вернулась в свою пустую, как ей всегда казалось, квартиру. Полка над столом была почти пуста. Осталась одна-единственная кукла. Та самая, последняя, которую она шила несколько недель. У неё не было пуговиц вместо глаз. Его глаза были аккуратно вышиты тёмно-синими нитками, и в них был спокойный, внимательный взгляд. В его руке была крошечная книжка.

Светлана взяла куклу, повертела в руках. Она больше не чувствовала от неё взгляда со спины. Она не чувствовала себя игрушкой. Она чувствовала себя создателем. Творцом сложной, сшитой из противоречий, но цельной истории.

Она поставила куклу обратно на полку, теперь уже рядом с дипломом. Ночь за окном была густой и тёмной. Раньше в этой темноте просыпались игрушки и начинали свою игру. Теперь в этой темноте просто спала женщина, которая наконец-то перестала быть куклой в чужих руках, даже в своих собственных.

Она стала кукольных дел мастером. А это — совсем другая история.