Осип Мандельштам

Смутно дышащими листьями
Черный ветер шелестит,
И трепещущая ласточка
B темном небе круг чертит.

Тихо спорят в сердце ласковом
Умирающем моем
Наступающие сумерки
С догорающим лучом.

И над лесом вечереющим
Стала медная луна.
Отчего так мало музыки
И такая тишина?
1911

Сусальным золотом горят
В лесах рождественские ёлки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.

О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!
1908 г.

Сегодня день памяти моего любимого поэта Осипа Мандельштама. Жуткая смерть. Его просто уничтожили. Тело не найдено, возможно, покоится в братской могиле заключенных Владивостокского пересыльного пункта Дальстроя во Владивостоке, лагерь «Вторая речка». Все, что связано с последними годами и смертью я вынесу в конец очерка.  Я очень люблю Мандельштама, и неоднократно приступал написать типа очерка, хотя конечно, стихи Осипа Мандельштама многие знают, и его жизнь и смерть тоже известны, так что, я сейчас пишу в основном из любви к его поэзии, и для себя. Вышеприведенные стихи из самиздатовской книги, которую я читал в 70-х, в частности, будучи на срочной службе в 78-м году в учебке в городе Остёр в Черниговской области. У меня тогда был этот самиздатовский Мандельштам и «Братья Карамазовы», а читал я их, делая необычные для чтения вещи и в самых неудобных позах, например, на посту под снегом, или «на тумбочке» в ночное время, а что? Рота спит себе, а ты Мандельштама читаешь, зашибись! Сейчас-то я думаю, что я так с собой и с судьбой спорил, из разряда – назло. Книжка сохранилась, иногда именно её читаю, а стихи эти особенные, я не знаю, есть ли соответствующий термин, но это его ранние стихи, часто очень отточенные, очень лаконичные, прозрачные, как хрусталь.
   Начну я с жены и любимых женщин. 
(1)       В 1919 году Мандельштам познакомился в Киеве с будущей женой, Надеждой Яковлевной Хазиной. В Гражданскую войну скитался с ней по России, Украине, Грузии, был арестован белогвардейцами в Крыму. Имел возможность бежать с белыми в Турцию из Крыма, но, подобно Волошину, предпочёл остаться в Советской России. В Грузии был арестован меньшевистским правительством как белогвардеец, освобождён по личному указанию Бении (Бениамина) Чхиквишвили (Во время Демократической Республики Грузия этот Бения был мэром Тифлиса, затем эмигрировал во Францию, где стал владельцем замка Лёвиль, резиденции правительства Грузии в изгнании. В 1923 вернулся в Грузию, попытался бунтовать, но был казнён). В это же время Мандельштам познакомился с Борисом Пастернаком, который выхлопотал в Тифлисе для себя, жены, своей приятельницы Ядвиги Соммер и братьев Мандельштам советские паспорта, с которыми в октябре 1920 года они все вместе в качестве дипкурьеров отправились поездом из Владикавказа в Москву с грузом запломбированной дипломатической почты. 9 марта 1922 года Надежда Хазина и Осип Мандельштам зарегистрировали свой брак (в 2019 году в Киевском городском архиве была обнаружена соответствующая запись). Отношения были прочными, и не раз жизнь ставила эту пару в жесточайшие ситуации, но были и нюансы.

Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
Господи! - сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,
Вылетало из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.

С мужем Надежде Мандельштам приходилось нелегко. Он был увлекающимся человеком, влюбчивым и непосредственным. Увлекался он много, причем ревнивый по отношению к жене, приводил в то же время в дом своих подруг. Происходили бурные сцены. С Надей, здоровье которой оставляло желать лучшего, обращался, судя по всему, пренебрежительно. Дошло до того, что отец Мандельштама, навестив сына и застав его с двумя женщинами – женой и очередной любовницей с ласковым прозвищем Лютик, изрек: «Вот хорошо: если Надя умрет, у Оси будет Лютик…». О Лютике – ниже.
Вышло всё совсем не так: Лютик, то есть Ольга Ваксель, натура увлекающаяся и эмоциональная, покончила с собой в 1932-м. А Надя… Надя осталась с Осипом.
Сегодня в большинстве публикаций семейная жизнь четы Мандельштамов показана в розовом свете: любящий муж, преданная жена… Надежда Яковлевна действительно была предана поэту. И однажды, измучившись двойственностью своего положения и покинув супруга с наспех собранным чемоданом, вскоре пришла обратно… И все вернулось на круги своя. «Почему ты вбила себе в голову, что обязательно должна быть счастливой?» – отвечал Мандельштам на упреки жены.

Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.
В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
И сладкогласный труд безгрешен.
Несчастлив тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит,
И беден тот, кто сам полуживой
У тени милостыню просит.
1937 г.

Всю настоящую историю этой пары я оставлю на окончание очерка, когда несчастья посыпались на них неудержимо, вот тогда и можно оценить, как они любили друг друга, мне кажется, что это редкий случай, когда дружба и преданность намного важней любви, я так никогда не писал и так никогда на считал, но здесь это именно так. Надежда Мандельштам прожила очень трудную жизнь, она оказалась талантливым писателем и преданным другом для Мандельштама, ее книга воспоминаний «Вторая часть» написана очень талантливо, её интересно читать, и я бесконечно её перечитываю.
Но я подробно вернусь к этой теме в свете последних лет жизни в конце 30-х годов, последних лет жизни Мандельштама, кроме того, посмотрите в Приложении 1 выдержки из воспоминаний Надежды Мандельштам.
     Теперь о том, что писать, а от чего следует воздержаться, освящая жизнь и творчество Мандельштама. Я привожу различные подробности не из-за любви покопаться в чужом грязном белье, а из-за любви к поэтам и писателям, ведь после правдивых описаний их образы становятся тоже правдивей, живей и интересней, надеюсь, моё благоверное отношение к Осипу Мандельштаму скажется и на вашем к нему отношении. И сегодня, 27 декабря, в день его гибели, я хотел бы, чтобы вы почувствовали, какой он был замечательный, гениальный и безбашенный в каких-то отношениях человек.
У меня нет такой цели сейчас, как описать все возможные связи или привязанности Мандельштама, даже и не думал в этом направлении, просто упомяну некоторые из них, в особенности тех, которые нашли отражение в поэзии Мандельштама.
(2)    Ольга Ваксель – важнейший персонаж в этих историях и адресат пяти стихотворений Осипа Мандельштама: «Жизнь упала как зарница...», «Я буду метаться по табору улицы тёмной...», «Я скажу тебе с последней прямотой...», «На мёртвых ресницах Исакий замёрз...», «Возможна ли женщине мёртвой хвала?...»
Кстати, Ольга Ваксель и сама писала стихи, но Мандельштам об этом не знал, и она ему их не показывала. Сохранилось около 150-ти ее стихотворений. В 1925 году Ольга Ваксель пережила бурный роман с Осипом Мандельштамом. Как и большинство историй в ее жизни, этот роман тоже не оказался счастливым...
Ольга Александровна Ваксель родилась 18 марта 1903 года в г. Паневежис (Литва). Она принадлежала к старой петербургской интеллигенции, к дворянской семье, она играла на рояле и скрипке, рисовала, снималась в кино и писала стихи.

Я люблю в старых книгах цветы,
тусклый запах увядших листов.
Как они воскрешают черты
милых ликов непрожитых снов...

 Её предком был знаменитый швед Свен Ваксель, сподвижник Витуса Беринга, дед с материнской стороны был петрашевцем, дед отца — скрипачом и композитором, автором музыки гимна «Боже, царя храни». Гимназия в Царском Селе, Екатерининский институт благородных девиц — так что, её будущее казалось вполне безоблачным. В июне 1921 года Ольга Ваксель вышла замуж за Арсения Смольевского, преподавателя математики, в которого она была влюблена с детских лет, стихи ему писала и всё-такое. В 1923 году у Ольги Ваксель родился сын, но брак оказался неудачным. После рождения сына у неё уже не осталось никаких иллюзий: сохранить её брак со Смольевским было невозможно. Муж оказался деспотичным ревнивцем, который держал жену тюремной затворницей: уходя из дому, запирал на ключ, всё это нельзя, строго говоря, считать абсолютно доказанной.    Ольга поступила на вечернее отделение Института Живого Слова в группу Николая Гумилёва (о Николае Гумилеве см. http://stihi.ru/2025/10/31/8373). Вечера коллективного творчества, упражнения на развитие художественного вкуса и на подбор рифм очень скоро переросли в гораздо более тесное знакомство Ольги со знаменитым поэтом и даже в индивидуальные занятия у него на дому. Ольга ушла от мужа и добилась развода. Работала официанткой, но благодаря своей ослепительной красоте, стала сниматься в кино. Богемная жизнь, эксцентричность: на одном из банкетов в самый разгар она сняла с себя кружевные трусы, залезла на стол и, размахивая ими, как флагом, объявила, что открывает аукцион... за свои трусы Ольга выручила столько, что смогла купить себе пыжиковую шубу.
    Мандельштам был буквально ослеплен Ольгой в 1924 году. Из тринадцатилетнего угловатого подростка, каким Мандельштам ее запомнил, она превратилась в красивую женщину, которая очаровывала поэтичностью и одухотворенностью облика.
Ольга Ваксель писала: «Около этого времени (осень 1924 г.) я встретилась с одним поэтом и переводчиком, жившим в доме Макса Волошина в те два лета, когда я там была. Современник Блока и Ахматовой, из группы «акмеистов», женившись на прозаической художнице, он почти перестал писать стихи. Он повел меня к своей жене Наде (они жили на Морской), она мне понравилась, и с ними я проводила свои досуги. Она была очень некрасива, туберкулезного вида, с желтыми прямыми волосами. Мы с ней настолько подружились, я – доверчиво и откровенно, она – как старшая, покровительственно и нежно».
И всё было бы очень классно, если бы между супругами не пробежала тень, и видимо не раз. Мандельштам увлекся Ольгой, и это увлечение оказалось настолько сильным, что Надежда поняла: её отношения с мужем — на грани разрыва.
Ольга Ваксель записала: "Я, конечно, была всецело на ее стороне, муж ее мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта… Вернее, он был поэтом и в жизни, но большим неудачником. Для того, чтобы говорить мне о своей любви он изыскивал всевозможные способы, чтобы увидеть меня лишний раз. Он так запутался в противоречиях, так отчаянно цеплялся за остатки здравого смысла, что было жалко смотреть…»
Короче, дело пахло керосином, и тут подвернулся Владимир Татлин, знаменитый ныне художник-конструктивист, который давно уже ухаживал за Надеждой Мандельштам, причём был весьма настойчив. На этот раз она ответила согласием. Надя собрала чемодан, написала, что уходит к другому. Но, что-то забыв, вернулся Мандельштам, увидел чемодан, взбесился и стал звонить Ольге: «Я остаюсь с Надей, больше мы не увидимся, нет, никогда…».
Терзания и метания Мандельштама закончились в 1927 году. Отношения между любовниками больше не возобновлялись…
Из стихов Ольги Ваксель:

К губам цветы разлуки прижимая,
И всё-таки могу ещё уйти,
Как раненая упорхнуть голубка,
 А ты не выплеснешь недопитого кубка,

Не остановишься в стремительном пути.
«Источник благодати не иссяк», —
Сказал монах, перелистнувши требник…
Служитель церкви для меня — волшебник,
 А ты — почти разоблачённый маг.

И боль, что далеко не изжита,
Я претворю в безумье. Сила
Растёт… Я дух не угасила,
Но я изверилась, и вот почти пуста.

Стихи, посвящённые Ольге Ваксель, Мандельштам называл «изменническими» и не мог их писать при жене (см Приложение1). Надежда Мандельштам вспоминала: "История с Ольгой одарила меня новым знанием: страшной слепой власти над человеком любви. Потому что с Ольгой было нечто большее, чем страсть. Потом были другие браки. Помню, был врач, потом моряк, потом скрипач. Браки эти быстро кончались. Ольга уходила и всё оставляла…»

Ольга даже пыталась связать свою судьбу с братом Осипа Евгением; они путешествовали по Украине, по Кавказу, по Крыму. Надежда Мандельштам писала: «После этой поездки Ольга ещё раз, уже в последний, пришла к нам. Она плакала, упрекала Осю и звала с собой. Всё это происходило в моём присутствии. Мандельштам молча слушал Ольгу, затем вежливо и холодно сказал: «Моё место с Надей».
В 1932 году Ольга вышла замуж, муж-норвежец увез её в Осло к богатым родителям. Сына оставила у матери в Ленинграде. Под Осло Ольгу ждала вилла, специально для неё выстроенная. Ей ни в чём не было отказа...
Ольга Ваксель:

Я не сказала, что люблю,
И не подумала об этом,
Но вот каким-то тёплым светом
Ты переполнил жизнь мою.  …

Норвежская родня с сердечностью приняла новую родственницу, муж относился к ней с любовью и восхищением, - казалось бы, жизнь наконец вошла в иное, счастливое русло. Но несмотря на благополучие и покой, Ольгой вновь овладел приступ тягчайшей меланхолии (или депрессии).

Я разучилась радоваться вам,
Поля огромные, синеющие дали,
Прислушиваясь к чуждым мне словам,
Переполняясь горестной печали. …

Прожив там всего три недели, Ольга Ваксель ушла из жизни: найдя в ящике стола у мужа револьвер, 26 октября 1932 года она застрелилась.

Я расплатилась щедро, до конца
За радость наших встреч, за нежность ваших взоров,
За прелесть ваших уст и за проклятый город,
За розы постаревшего лица.  ...
16.01.2021
Вот такая печальная история.
(3)     Теперь об отношениях Осипа Мандельштама с Мариной Цветаевой (см. мой очерк о ней http://stihi.ru/2023/12/27/285). Познакомились они плотно в Питере в январе 1916 года в литературном салоне Михаила Кузмина (см. очерк о нем http://stihi.ru/2025/04/26/6709). Были тогда многие известные люди литературной тусовки, приехала и Цветаева из Москвы. После того вечера Марина Цветаева вернулась в Москву, но не могла перестать думать о нервном Мандельштаме, выкрикивающем свои стихи. Вообще-то Цветаева была замужем, но никакого значения для нее этот факт тогда не имел. Она отправила Мандельштаму в Петербург поэтическое признание в своих чувствах:

Никто ничего не отнял.
Мне сладостно, что мы — врозь!
Целую Вас через сотни
Разъединяющих верст.
Я знаю, наш дар — неравен,
Мой голос впервые — тих.
Что Вам, молодой Державин,
Мой невоспитанный стих!..
Нежней и бесповоротней
Никто не глядел Вам вслед
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих лет.

Конечно, он не мог устоять. Остаток зимы и вся весна промелькнули в «безумьи и любви».
Мандельштам поневоле общался с мужем Марины, Сергеем Эфроном, они пересекались неоднократно, поскольку ходили в одни и те же места - в кафе «Ампир», в «Бродячей собаке», и в Коктебеле. Неизвестно, обсуждал ли Мандельштам с Эфроном Марину и её измену, оба они были слишком интеллигенты и слишком нерешительны. Сергей делал вид, что ничего не знает о страстном романе Марины и Осипа, а Осип делал вид, что никакого романа-то и нет. Хотя порой ловил на себе отчаянный взгляд Эфрона, а сам едва сдерживал торжествующую ухмылку победителя.
Десятого мая Сергей ушел на фронт вольноопределяющимся первого разряда. Марина иногда получала от брошенного мужа нежные письма и писала ему сама, возможно, Мандельштаму это было неприятно. Он никак не мог привыкнуть к ее переменчивым чувствам.
После четырех месяцев метаний между Москвой и Петербургом Осип Мандельштам поехал с Мариной в ее родной Александров Владимирской губернии: «Красные овраги, зеленые косогоры, с красными на них телятами. Городок в черемухе, в плетнях, в шинелях. Шестнадцатый год. Народ идет на войну».
Вот где-то так. Но остались стихи:

                М.Цветаевой
В разноголосице девического хора
Все церкви нежные поют на голос свой,
И в дугах каменных Успенского собора
Мне брови чудятся, высокие, дугой.

И с укрепленного архангелами вала
Я город озирал на чудной высоте.
В стенах Акрополя печаль меня снедала
По русском имени и русской красоте.

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,
Где голуби в горячей синеве,
Что православные крюки поет черница:
Успенье нежное — Флоренция в Москве.

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне явление Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой.
1916

Несколько общих слов о Мандельштаме:
Осип Эмильевич (Иосеф Хацкелевич) Мандельштам (2 [14] января 1891, Варшава — 27 декабря 1938, Владперпункт) — великий русский поэт. Один из крупнейших русских поэтов XX века.
Мандельштам родился в Варшаве в еврейской семье. Отец, Эмиль Вениаминович (Хацкель Бениаминович) Мандельштам, уроженец местечка Жагоры Виленской губернии, был мастером перчаточного дела, состоял в купцах первой гильдии, что давало ему право жить вне черты оседлости, несмотря на еврейское происхождение. Мать, Флора Овсеевна Вербловская, родом из Вильны, была музыкантом. Мандельштам получил образование в Тенишевском училище. В августе 1907 года подал прошение о приёме вольнослушателем на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, но в октябре уехал в Париж. В 1908—1910 годы учился в Сорбонне и в Гейдельбергском университете. В Сорбонне посещал лекции А. Бергсона и Ж. Бедье в Coll;ge de France. Там же он познакомился с Николаем Гумилёвым, увлёкся французской поэзией: старофранцузским эпосом, Франсуа Вийоном, Бодлером и Верленом. В промежутках между зарубежными поездками бывал в Петербурге, где посещал лекции по стихосложению на «башне» у Вячеслава Иванова (о Вячеславе Иванове и «башне» см. http://stihi.ru/2025/06/22/8351). К 1911 году семья начала разоряться, и обучение в Европе стало невозможным. Для того чтобы обойти квоту на иудеев при поступлении в Петербургский университет, Мандельштам крестился у методистского пастора в Выборге. 11 сентября 1911 года Мандельштам был зачислен на романо-германское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета, где обучался с перерывами до 1917 года. Учился он безалаберно, и курс не окончил.
     История с арестом, высылкой в Воронеж, вторым арестом, посадкой в Бутырку, и гибелью в пересыльном лагере Дальстроя, всё это связано с его важнейшими стихами ноября 1933 года:

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933

В ночь с 16 на 17 мая 1934 года Мандельштама арестовали по доносу неизвестного сексота из литературных кругов. «Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Уже 26 мая поэт был осуждён на три года ссылки в Чердынь (Пермский край). Осипа Мандельштама сопровождает жена, Надежда Яковлевна. Супруги прибывают в Чердынь 3 июня и временно поселяются в больнице, из окна которой вскоре выбросился Мандельштам.
В начале июня 1934 года Бухарин пишет Сталину: "О поэте Мандельштаме. Он был недавно арестован и выслан. До ареста он приходил со своей женой ко мне и высказывал свои опасения на сей предмет в связи с тем, что он подрался (!) с Алексеем Толстым, которому нанёс «символический удар» за то, что тот несправедливо якобы решил его дело, когда другой писатель побил его жену. Я говорил с Аграновым, но он мне ничего конкретного не сказал. Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т. д. Моя оценка О. Мандельштама: он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д. Так как ко мне всё время апеллируют, а я не знаю, что он и в чём он «наблудил», то я решил тебе написать и об этом /…/ P. S. О Мандельштаме пишу ещё раз (на об<ороте>), потому что Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама и никто ничего не знает". Резолюция Сталина на этом письме: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…». В одном из писем Сталину Бухарин также отмечает, что «поэты всегда правы, история за них» (Бухарин был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР в марте 1938 года — за несколько месяцев до гибели Осипа Мандельштама).
13 июня 1934 года состоялся телефонный разговор Сталина с Борисом Пастернаком: "С первых же слов Пастернак начал жаловаться, что плохо слышно, потому что он говорит из коммунальной квартиры, а в коридоре шумят дети. В те годы такая жалоба ещё не означала просьбы о немедленном, в порядке чуда, устройстве жилищных условий. Просто Пастернак в тот период каждый разговор начинал с этих жалоб. Мы с Анной Андреевной тихонько друг друга спрашивали, когда он нам звонил: «Про коммунальную кончил?» Со Сталиным он разговаривал, как со всеми нами, — вспоминала Надежда Мандельштам. — Сталин сообщил Пастернаку, что дело Мандельштама пересматривается и что с ним всё будет хорошо. Затем последовал неожиданный упрёк, почему Пастернак не обратился в писательские организации или ко мне и не хлопотал о Мандельштаме. «Если бы я был поэтом и мой друг поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь»… Ответ Пастернака: «Писательские организации этим не занимаются с 27 года, а если б я не хлопотал, вы бы, вероятно, ничего бы не узнали…» Затем Пастернак прибавил что-то по поводу слова «друг», желая уточнить характер отношений с О. М., которые в понятие дружбы, разумеется, не укладывались. Эта ремарка была очень в стиле Пастернака и никакого отношения к делу не имела. Сталин прервал его вопросом: «Но ведь он же мастер, мастер?» Пастернак ответил: «Да дело не в этом…» «А в чём же?» — спросил Сталин. Пастернак сказал, что хотел бы с ним встретиться и поговорить. «О чём?» «О жизни и смерти», — ответил Пастернак. Сталин повесил трубку".

   Во внутренней тюрьме на Лубянке в мае 1934 года Мандельштам готовил себя к расстрелу. Его жена вспоминала, что на единственном свидании у него были безумные глаза, красные воспаленные веки и не было ремня в брюках. И ей, и ему было ясно, что после стихотворения о Сталине он обречен на гибель. Но резолюция была «Изолировать, но сохранить».
   Мандельштам читал эти стихи гостям у себя дома и будучи гостем в других домах. Он читал их даже в присутствии не очень хорошо знакомых или вовсе не знакомых людей. И он прекрасно знал о стукачах, но читал в приступе вдохновения, потому что знал, что поэт - выше всего. Выше страха, выше тирана. Каждый раз в этом месте я задумываюсь над реакцией окружающих на эти стихи, и я всегда думаю, что побаивались они Мандельштама, раз так лезет, знать у него какая-то поддержка, уж не самого ли дьявола, вполне может быть, что такое в головы приходило, в частности, в сталинскую голову.
Высылки и тюрьмы Мандельштам он не боялся, но расстрел вызывал у него ужас. «Я к смерти готов», - сказал он Ахматовой в 1937 году, но есть сомнения, что человек вообще может быть к этому готов.
   Во внутреннюю тюрьму на Лубянке он взял с собой томик Данте, но отказался брать его в камеру, когда узнал, что книги, попавшие в камеры, навсегда остаются в тюремной библиотеке. Не захотел для вечного изгнанника Данте участи вечного советского зэка.
   Время он чувствовал и поэтому не нуждался в часах, которых не носил. В ссылке, в Чердыни, он сидел на кровати и ждал шести часов, когда должны прийти и убить его, а еще искал в овраге труп Ахматовой.
Он был откровенен всегда. На вопрос следователя Шиварова, высокомерного болгарина, специализировавшегося на писателях и поэтах, зачем он написал стихи о Сталине, он отвечал, что больше всего на свете ненавидит фашизм, а на вопрос, как относится к советской власти, отвечал, что готов сотрудничать с любым советским учреждением, кроме ЧК.
   Его вечная бездомность, которую он принимал легко и без жалоб, непостижима сейчас. У Мандельштама, в годы Гражданской войны ездившего в набитых солдатами поездах с корзинкой, запертой на замок, только однажды и очень кратко была своя квартира на пятом этаже ныне несуществующего дома, из которой его увели на Лубянку, а в остальном он был житель съемных углов и трущоб. Он прожил сорок восемь неполных лет, и за эти годы у него были десятки мест жительства. В Воронеже он за три года ссылки сменил пять мест жительства. Его нищета была несомненно рукотворной: советские, партийные и литературные органы загоняли его в нищету и не давали ему работы. Пенсии, которую он получал «за заслуги перед русской литературой», его лишили в 1936 году. Человек, учившийся в Сорбонне и Гейдельберге и знавший три иностранных языка, держался редкими переводами и публикациями. Так и загонял его режим к неизбежному исходу – смерти в пересыльном пункте Дальстроя. Так и загонял его режим к неизбежному исходу – смерти в пересыльном пункте Дальстроя.
    У меня нет желания описывать всё, что известно о последних годах и минутах Мандельштама, но я хочу напомнить о его предвидениях, в частности, о совершенно жутком его переводе 1921 года стихотворения грузинского поэта Н. Мицишвили, в котором он почти дословно предсказал свою смерть:

Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме,
И некуда будет душе уйти от чугунного хлада —
Я вежливо тихо уйду. Незаметно смешаюсь с тенями.
И собаки меня пожалеют, целуя под ветхой оградой.
Не будет процессии. Меня не украсят фиалки,
И девы цветов не рассыплют над чёрной могилой…

Есть воспоминания, где очевидец описал смерть Мандельштама в ледяной, нетопленой бане, в которой не было воды. Одежду забрали, чтобы прожарить от тифозных вшей, истощенных голых людей гурьбой и гуртом погнали из помещения в помещение. Мандельштам упал. Как положено, трупу «прокатали пальчики», сличая отпечатки с теми, что были сделаны в Бутырской тюрьме, и отнесли на задворки лагеря, в штабель окаменелых трупов. Посмертные документы отдают безумием: «з/к Мендельштам находился на излечении с 26/XII. Скончался 27/XII в 12 ч. 30 м. При осмотре трупа оказалось, что на левой руке в нижней трети плеча имеется родинка. 27/XII.38».
     Вообще-то, по поводу смерти Мандельштама существует масса версий, но документальное подтверждение есть лишь у одной: это акт о смерти, подписанный врачом Кресановым и дежурным медфельдшером: «Причина смерти: паралич сердца, артериальный склероз. Труп дактилоскопирован 27.12.1938». То есть 25 декабря 1938 года ослабевший вконец Осип Мандельштам не смог пойти на расчистку снега. Отказ от работ был равносилен самоубийству, но он был так плох, что через день оказался в лагерной больнице, где еще через сутки умер. Так что, эта версия не противоречит предыдущей. В эпоху гласности, когда о Мандельштаме заговорили, один из бывших узников, Юрий Моисеенко, сообщил, что был свидетелем его смерти. В лагере бушевал тиф, их отправили в баню, где Мандельштам и еще один узник умерли, причем на их тела тут же были надеты бирки с данными. Захоронения пришлось ждать до весны... Место погребения (общую могилу) нашел лишь полвека спустя искусствовед Валерий Марков.
Свидетельство о смерти О. Э. Мандельштама было вручено его брату Александру в июне 1940 года ЗАГСом Бауманского района Москвы.
Реабилитирован Мандельштам посмертно «за отсутствием состава преступления»: по делу 1938 года - в 1956 году, по делу 1934 года — в 1987 году.
Захоронения: Кунцевское кладбище. Старая часть. Участок 3, захоронение 31-43. Могила Надежды Яковлевны и кенотаф Осипа Эмильевича. Сюда привезена и захоронена земля, извлечённая из братской могилы заключённых лагеря «Вторая речка».
Когда смотришь на эти материалы, всякие невесёлые мысли в голову приходят. Недавно я писал очерк о Марии Мыслиной (пост ФБ 13 декабря 2025 года, или см. http://stihi.ru/2025/12/13/6534), и после материалов об Осипе Мандельштаме, у меня возникают похожие вопросы: зачем это делают с людьми, зачем их уничтожают, кому это нужно? Кому мешал этот безобидный поэт и эта безобидная художница? Никак они помешать построению (или созданию) тоталитарного общества не могли, и все-таки их нужно было уничтожить, растерзать, угробить в этим чертовом бараке!

Стихи Осипа Мандельштама

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза, —
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
1909 г.

Ни о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа:

Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить
И плывёт дельфином молодым
По седым пучинам мировым.
1909

В холодных переливах лир
Какая замирает осень!
Как сладостен и как несносен
Ее золотострунный клир!

Она поет в церковных хорах
И в монастырских вечерах
И, рассыпая в урны прах,
Печатает вино в амфорах.

Как успокоенный сосуд
С уже отстоенным раствором,
Духовное — доступно взорам,
И очертания живут.

Колосья — так недавно сжаты,
Рядами ровными лежат;
И пальцы тонкие дрожат,
К таким же, как они, прижаты.
1909

Не говорите мне о вечности —
Я не могу ее вместить.
Но как же вечность не простить
Моей любви, моей беспечности?

Я слышу, как она растет
И полуночным валом катится,
Но — слишком дорого поплатится,
Кто слишком близко подойдет.

И тихим отголоскам шума я
Издалека бываю рад —
Ее пенящихся громад,-
О милом и ничтожном думая.
1909

В просторах сумеречной залы
Почтительная тишина.
Как в ожидании вина,
Пустые зыблются кристаллы;

Окровавленными в лучах
Вытягивая безнадежно
Уста, открывшиеся нежно
На целомудренных стеблях:

Смотрите: мы упоены
Вином, которого не влили.
Что может быть слабее лилий
И сладостнее тишины?
1909 г.

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.

Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко,-

Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.
1909

                Анне Ахматовой
Как Черный ангел на снегу
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу—
Есть на тебе печать Господня.

Такая странная печать —
Как бы дарованная свыше,—
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять.

Пускай нездешняя любовь
С любовью здешней будут слиты,
Пускай бушующая кровь
Не перейдет в твои ланиты,

И пышный мрамор оттенит
Всю призрачность твоих лохмотий,
Всю наготу причастных плоти,
Но не краснеющих ланит.
1913 (1914?)

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи,-
На головах царей божественная пена,-
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер — всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
1915

                Анна Ахматовой
Когда на площадях и в тишине келейной
Мы сходим медленно с ума,
Холодного и чистого рейнвейна
Предложит нам жестокая зима.

В серебряном ведре нам предлагает стужа
Валгаллы белое вино,
И светлый образ северного мужа
Напоминает нам оно.

Но северные скальды грубы,
Не знают радостей игры,
И северным дружинам любы
Янтарь, пожары и пиры.

Им только снится воздух юга —
Чужого неба волшебство,—
И все-таки упрямая подруга
Откажется попробовать его.
1917

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
Декабрь 1930

За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей —
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей:
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе;
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе.

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звёзды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.
1931

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,
И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.

А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар,
Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.

Ходят боты, ходят серые у Гостиного двора,
И сама собой сдирается с мандаринов кожура.

И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой,
Электрическою мельницей смолот мокко золотой.

Шоколадные, кирпичные, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,
Доктора кого-то потчуют ворохами старых «Нив».

После бани, после оперы,— все равно, куда ни шло,—
Бестолковое, последнее трамвайное тепло!
1925

Воздух пасмурный влажен и гулок;
Хорошо и не страшно в лесу.
Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.

И опять к равнодушной отчизне
Дикой уткой взовьется упрек,—
Я участвую в сумрачной жизни,
Где один к одному одинок!

Выстрел грянул. Над озером сонным
Крылья уток теперь тяжелы.
И двойным бытием отраженным
Одурманены сосен стволы.

Небо тусклое с отсветом странным —
Мировая туманная боль —
О, позволь мне быть также туманным
И тебя не любить мне позволь.
1911, 1935

Приложения 1.
1. Из воспоминаний Надежды Мандельштам:
«В середине января 25 года Мандельштам встретил на улице и привел ко мне Ольгу Ваксель, которую знал еще девочкой по Коктебелю и когда-то по просьбе матери навестил в институте. Ольга стала ежедневно приходить к нам, все время жаловалась на мать, отчаянно целовала меня — институтские замашки, думала я, — и из-под моего носа уводила Мандельштама. А он вдруг перестал глядеть на меня, не приближался, не разговаривал ни о чем, кроме текущих дел, сочинял стихи, но мне их не показывал. В начале этой заварухи я растерялась. Избалованная, я не верила своим глазам. Обычная ошибка женщины — ведь вчера еще он минуты не мог обойтись без меня, что же произошло?.. Ольга прилагала все усилия, чтобы я скорее все поняла и встала на дыбы. Она при мне устраивала сцены Мандельштаму, громко рыдала, чего-то требовала, обвиняла его в нерешительности и трусости, настаивала на решении: пора решать — долго ли еще так будет?.. Все это началось почти сразу, Мандельштам был по-настоящему увлечен и ничего вокруг себя не видел. Это было его единственное увлечение за всю нашу совместную жизнь, но я тогда узнала, что такое разрыв. Ольга добивалась разрыва, и жизнь повисла на волоске…» …
«Во время моего короткого отсутствия Мандельштам написал стихи в память
Ваксель. Он уже не мог писать стихи другой женщине при мне, как в 1925 году …  У него было острое чувство измены, и он мучился, когда появлялось «изменническое», как он говорил, стихотворение. … Он хотел уничтожить к моему приезду стихи к Ольге, но я уже знала о них от вернувшегося в Москву Рогинского. Вместе с Рудаковым я уговорила Мандельштама надиктовать стихотворение — тем более что мы нашли в помойном ведре разорванный листок. Лучшего места, чтобы утаить стихи, он не нашел. Печатать «изменнические стихи» при жизни он не хотел: «Мы не трубадуры…» В 31 году, когда предполагалось издать двухтомник, я, зная, что есть еще одно стихотворение Ольге Ваксель («Как поила чаем сына»), уговаривала Мандельштама закончить ими раздел после «Тристий». Он наотрез отказался. Увидела я их только в Воронеже, хотя знала об их существовании с самого начала, когда он «под великой тайной» надиктовал их Ахматовой и отдал на хранение Лившицу. По-моему, самый факт измены значил для него гораздо меньше, чем «изменнические стихи». И вместе с тем он отстаивал свое право на них: «У меня есть только стихи. Оставь их. Забудь про них». Мне больно, что они есть, но, уважая право Мандельштама на собственный, закрытый от меня мир, я сохранила их наравне с другими. Я предпочла бы, чтобы он хранил их сам, но для этого надо ему было остаться в живых.»» …
«С первой встречи с людьми, особенно с женщинами, Мандельштам знал, какое место этот человек займет в его жизни. Разве не странно, что буквально после первой встречи со мной он назвал свадьбу («И холодком повеяло высоким От выпукло-девического лба»), хотя обстоятельства были совсем неподходящими? В стихах Ольге Ваксель выдумана «заресничная страна», где она будет ему женой, и мучительное сознание лжи — жизнь изолгалась на корню. Он не переносил двойственности, разлада, совмещения несовместимого и всегда чувствовал себя «в ответе» (чувство виновности и греховности), как сказано в группе поминальных стихов. Ольгу он помнил всегда, хотя, узнав про ее смерть, он вспомнил: "Из равнодушных уст я слышал смерти весть, И равнодушно ей внимал я".

Приложения 2:

1. Надежда Мандельштам - Воспоминания (читает Н. Козий)
https://www.youtube.com/watch?v=6yewoUVUFE8
2. Осип Эмильевич Мандельштам Лекция Валерия Бондаренко
https://www.youtube.com/watch?v=NKGwZnaWspg&t=2384s
3. Мандельштам. Автор, режиссёр и исполнитель Игорь Штернберг.

Фото: Осип Мандельштам
27.12.2024, 27.12.2025