Золотая каша

Анна больше не могла писать. Компьютер, некогда бывший окном в другие миры, теперь был слепым мерцающим зеркалом, отражавшим лишь ее усталое лицо и пустой документ. Муза, как ей казалось, покинула ее навсегда. И виной всему был голод — не возвышенный, о котором говорят романтики, а самый что ни на есть физический. Она сидела на очередной абсурдной диете: «на кефире и яблоках», обещавшей очищение духа вместе с телом. Голова кружилась, в висках стучало, а мысли путались, не желая складываться в предложения. «Муза должна быть голодной», — вспомнила она чью-то дурацкую цитату и с ненавистью отшвырнула пустую чашку.

За окном маячил безрадостный двор-колодец. Анна вздохнула и потянулась к книжной полке, нащупывая старый блокнот с вырезками и рецептами — наследие бабушки. Он пах временем, корицей и лавандой. Листая пожелтевшие страницы, она наткнулась на детский почерк, свой собственный: «Каша золотая. От солнца в тарелке». Рядом — бабушкина пометка: «Пшено промыть, сперва холодной, потом горячей водой. Чтобы убрать пыль. И горечь».

Убрать горечь. Слова задели что-то внутри. Она закрыла блокнот и уперлась лбом в холодное стекло окна. Ее переедание, эта тихая, стыдливая война на кухне по ночам, давно перестало быть просто привычкой. Это было самонаказание. Наказание за неудачные романы, за книги, которые не хотели продаваться, за чувство глубокой, пронзительной неадекватности перед лицом «требовательной жизни», как написал бы какой-нибудь психолог. Пища была ее способом символической коммуникации с миром: «Я пуста, наполните меня». А потом: «Я переполнена, мне от себя тошно».

Взгляд упал на фотографию в деревянной рамке: она, лет десяти, на даче у бабушки, с ложкой каши у довольного рта. Тарелка светилась, как маленькое солнце. И Анна внезапно, с невероятной остротой, захотела не торта, не чипсов, не всего и сразу, а именно эту кашу. Простую, золотую, из детства.

В магазине у полки с крупами она замешкалась. Рядом стоял пожилой мужчина с внимательными, добрыми глазами, выбирающий овсянку.
— Пшенка нынче непопулярна, — сказал он, заметив ее колебания. — Все на киноа да булгур перешли. А зря. Она ж солнечная, сила в ней земная.
— Я… просто вспомнила, — смутилась Анна.
— Самые важные вещи часто вспоминаются, когда они позарез нужны, — улыбнулся мужчина и кивнул, прощаясь.

Дома она сделала все, как учила бабушка: промыла крупу дважды, смывая мутную пыль. Сперва холодной, потом горячей. Чтобы убрать горечь. Залила водой, добавила щепотку соли. Поставила на огонь. Варилось пшено недолго, и вот уже пора было добавить молоко. Аромат, теплый, молочно-зерновой, мягко заполнил кухню, вытесняя запах пыли и тоски. Анна стояла у плиты, как когда-то в детстве, завороженно наблюдая, как крупинки разбухают, становятся нежными, впитывая в себя белизну и сладость.

Она не стала ждать, пока остынет. Наклонила ложку в еще кипящую кашу у края кастрюли и отправила в рот. Горячее, почти обжигающее, безумно простое… и бесконечно правильное. Это не было «обжорство». Это был акт насыщения. Того самого, в котором нуждались не только ее пустой желудок, но и изголодавшаяся душа.

Она ела медленно, смакуя каждый глоток. И мысли, ранее бегавшие по кругу, как испуганные мыши, вдруг успокоились и начали выстраиваться в ряд. Перед внутренним взором проплыл образ того самого старика из магазина. Незнакомца, который одним замечанием сделал этот процесс — покупку крупы — чем-то значимым, почти ритуальным.

Анна доела кашу, вымыла тарелку и села к компьютеру. Не включая его, открыла блокнот и ручкой вывела: «Он появлялся в супермаркетах у полок с крупами. Казалось, он ждал именно тебя».

Так началась ее новая история. История о пожилом психотерапевте на пенсии, который, устав от сложных теорий, нашел свой метод помощи людям. Он «случайно» встречал их в самых простых местах: в булочной, у прилавка с рыбой, в овощном отделе. И говорил не о проблемах, а о еде. О том, как правильно выбрать картофель для пюре, чтобы оно было воздушным. Как почувствовать свежесть хлеба. Как сварить ту самую, золотую кашу, которая согревает не просто желудок.

Его клиенткой стала молодая женщина, заедавшая одиночество тоннами сладкого. Он не спрашивал ее о страхах. Он просто сказал: «Быстрое питание — пищевой эквивалент порнографии. Дает иллюзию насыщения, но отнимает вкус к реальности. Давайте сварим суп. Настоящий. Он будет готов три часа, и все это время его аромат будет наполнять ваш дом жизнью».

Анна писала. Не потому, что была голодна, а потому, что была накормлена. Она варила себе кашу по утрам. Иногда добавляла масло, иногда — ложку сметаны. Иногда ела просто так. И с каждым днем Муза, которую она наконец-то досыта накормила, возвращалась, тихо садясь рядом на кухонный табурет.

Однажды, закончив главу, где ее герой объяснял героине, что «аппетит приходит во время еды — особенно если едите не вы, а ваши старые травмы», Анна откинулась на спинку стула. Она взглянула на свое отражение в темном экране монитора. В глазах, привыкших к усталому осуждению, теперь мерцал спокойный, теплый свет. Почти как у той самой золотой каши в детской тарелке. Она нашла не рецепт стройности. Она нашла рецепт возвращения к себе. Через простую, солнечную крупу, через принятие своего голода — и физического, и душевного, и через понимание, что иногда, чтобы творить, нужно просто перестать рыть себе могилу зубами и начать варить кашу. Золотую.