Испорченный век. Адам Нарушевич

ИСПОРЧЕННЫЙ ВЕК
Адам Нарушевич (1733-1796)

Перевод с польского Даниил Лазько (2025) на русский язык версия 2:

 ИСПОРЧЕННЫЙ ВЕК
Адам Нарушевич (1733–1796)

Снаружи смейся ты, хоть скорбь тебя гнетёт,
Страшись жены своей, и друг пускай не ждёт
Доверья от тебя. Твори добро, но знай:
Хвалы не будет ввек, на это не гадай.
Служи хоть до седин — награды не проси,
Того, что на сердце, смотри, не разгласи.
Давай взаймы — потом иди в суды с мольбой,
Люби без отклика, трудись, забыв покой.
Жди правды до смерти, покуда жив, бедняк,
Судись, пока на гроб не сыщешь свой пятак.

Поистине, теперь нет искренности в мире:
В устах у всех — елей, а в сердце яд всё шире.
Всё прахом, всё вверх дном, всё вышло из границ:
Супружество не чтит святых своих страниц.
Ум подлостью пленён, в желаньях — жажда злата;
Бог, Царь, Отчизна — вздор, была б мошна богата!
Корысть, чтоб скрыть себя, в святошу нарядилась;
Сказал ты правду — знать, безумье в тебе вскрылось.
Невинный простаком слывёт, а честный — глупым;
Позор — меж злых не стать душой таким же трупом.

Всяк совесть создаёт по собственной указке,
Чтоб преступленья скрыть под праведные маски.
Коль выгода велит — душа глуха, как лёд,
Огонь и хлад она в одно легко сольёт.
Рассудок принуждён хвалить, что страсть велит;
Волк повод съесть овцу всегда определит.
Где разум в старину желания смирял,
Теперь он сам за них в узде поковылял;
Иного не желает он знать поводыря,
Лишь то, что тешит плоть, кумиром сотворя.

Отъявленный подлец, что всех наглей глядит,
Считает: лишь для слабых закон в суде сидит;
Что нищета виновна, а кто в силе и во власти —
Тот ангел, хоть он лжёт и рвёт страну на части.
Всё можно подлецу, лишь бы взобрался ввысь;
У сильных имена грехов в почёт слились.

«Разбойник я, — сказал пират Царю царей, —
Ведь в утлой лодочке плыву я средь морей.
А ты — герой, ведь ты покрыл пучину вод
Лесами мачт, ведя армаду в свой поход».

Как будто лишь того виновным мы считаем,
Кто силы дать отпор лишён и обитаем
В низах. А перед кем суды дрожат в поклоне —
Тот чист, хоть души губит, сидя на высоком троне.
Вот барин: слёзы вдов он с жадностью глотает;
А плут политиком себя сам величает.
Клеветник зовёт себя ревнителем святым,
Лентяй, что спя гниёт — спокойным и простым.
Пороки все у них — суть доблесть и успех,
Ведь позолотой рок прикрыл их тяжкий грех.
В почете ложь и лесть, предатель — господин;
Невинность — сирота средь горестных руин.

На древе, что вершиной уходит в облака,
Висят плоды златые, маня издалека.
Их рвут лишь вороны да жадные сороки,
Набив свои зобы в прожорливом пороке,
А снизу муравьи, храня свой утлый дом,
От глада мрут, платя за сытость их трудом.

Когда-то честь и стыд ценились выше злата,
Но в сталь перековало век горнило ада.
Кто хочет преуспеть, видя, что путь суров,
Пусть лицемерия наденет он покров,
Пусть расточает лесть, ужимки и слова —
Ручаюсь: он возьмёт во всём свои права.
Когда ж, чего хотел, добьётся он в итоге,
Благодетеля он столкнёт с своей дороги.
И тот, кого он, льстя, вчера ещё лизал,
Предаст он в горький час, чтоб новый куш стяжал.

Любовь же, как беглянка, скитается вдали.
За счастьем, ласточкой, летим на край земли.
Все мысли об одном: богатство обрести.
Есть друг — коль платишь в срок, чтоб дружбу ту спасти;
Жена верна — ведь ты у тестя ей купец;
Брат любит — раз тебя он обобрал вконец.
Слугу за расторопность ты хвалишь — верю я:
Кто бойко служит, тот и крадёт шутя.
И дама сердца, знать, к тебе благоволит,
Пока в твоём ларце последний грош звенит.
Коль есть мошна — весь свет готов тебе служить;
Пои, корми, дари — и будут все дружить.
А лопнет нить удачи — и всяк, кто льстил вчера,
Твой дом, хоть и богат, покинет со двора.

Поистине, скажу: нет правды на земле!
Мы верим призракам, блуждая в суетной мгле.
Вся дружба — лишь слова, пустой и лживый звук:
Святой — кто руки жмёт, скрывая сердца стук;
Смиренный — кто в поклоне; мудрец — кто говорит
С три короба невеждам, пока толпа молчит.
А чтоб, живя в грехах, не ведать мук стыда,
Довольно, чтоб на лбу не выжгли знак суда.

---

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Адам Станислав Нарушевич — польский поэт, историк и церковный деятель эпохи Просвещения. Епископ, автор фундаментальной "Истории польского народа", один из основателей польского классицизма. Его сатира "Wiek zepsuty" ("Испорченный век",   вторая половина XVIII века) — образец просветительской литературы, обличающей нравственное разложение общества.

Стихотворение написано тринадцатисложником — польским силлабическим размером с цезурой после седьмого слога. В переводе использован русский александрийский стих (ямбический шестистопник с парной рифмовкой), традиционный для русской поэзии XVIII века и функционально эквивалентный польскому оригиналу.

Насколько мне известно, это первая публикация полного поэтического перевода данного произведения на русский язык.

В оригинале предпослан эпиграф: O tempora! o mores! (лат. — «О времена! О нравы!», Цицерон).

Декабрь 2025

---

КОММЕНТАРИИ

Стих 38-41: Отсылка к диалогу Александра Македонского с пиратом из "Гражданства Божьего" Августина (Кн. IV, гл. 4). Пират говорит завоевателю: "Я — разбойник, ибо промышляю на одном судне; ты — герой, ибо грабишь целым флотом".

Стих 56-58: Басенная аллегория социального неравенства — образ золотых плодов на высоком дереве восходит к античной традиции и часто использовался в литературе барокко и классицизма.

Стих 60: "Горнило ада" — вольный перевод метафоры "piekielni kowale"
(адские кузнецы). Замена конкретного образа кузнецов на абстрактное
"горнило" продиктована требованиями метрики и сохраняет общую
семантику разрушения Золотого века.

---

Оригинал:
(Польский текст приведён без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Wiek zepsuty
Autor: ADAM NARUSZEWICZ

Smiej sie zewnatrz, a nie czuj i kropli wesela.
Boj sie od zony wlasnej i od przyjaciela.
Czyn dobrze, a wdziecznosci nie odbieraj za to.
Sluz dlugo, a zegnaj sie na wieki z zaplata.
Nikomu, co masz w sercu, nie otwieraj cale.
Pozyczaj, a potym sie prawuj w trybunale.
Kochaj bez wzajemnosci, pracuj bez nagrody.
Czekaj sadu do smierci, nim swej dojdziesz szkody.

Prawdziwie, niemasz teraz szczerosci na swiecie:
Kazdy ma cukier w ustach, a jad w sercu gniecie.
Wszystko poszlo na nice, wszystko wyszlo z miary:
Rzadkie malzenstwo slubnej dochowuje wiary.
Podlosc umysl osiadla, zysk nikczemny zadze.
Fraszka Bog, krol, ojczyzna, byles mial pieniadze.
Interes chytre w cnote przystroil wykrety.
Mow prawde, to cie miedzy postrzyga natrety.
Szczery sie glupcem zowie, niewinny prostakiem.
Hanba zyc miedzy zlymi, a nie zostac takiem.
Kazdy sobie sumnienie czyni z wlasnej checi
I slusznosci pozorem jawne zbrodnie swieci.
Gluchy na wszystko, kiedy o private chodzi;
Bialo z czarnym, lod z ogniem latwo dla niej zgodzi.
Rozum gwaltem przymusza, by mu chwalil, co chce;
I wilk znalazl przyczyne, gdy chcial pozrzec owce.
Dawniej szly karne checi zawsze za rozumem,
Teraz sam za ich chodzi rozhukany tlumem;
Ni dla siebie innego chce znac przewodnika,
Tylko to, co mu lubo i co go dotyka.
Istny lotr, ze mu zaden nie smie utrzec buty,
Mniema, ze sa dla slabych pisane statuty;
Ze nedza czyni winnym, a kto ma potege,
To aniol, choc lze, zbija, choc lamie przysiege.
Wszystko mu wolno broic, byle wlazl na gore.
U moznych mieni zbrodnia imie i nature.
Jam rabus, mowil tam ktos do pogromcy swiata,
Ze pod memi zaglami plywa jedna bata,

A tys bohater niezrownany, czasem,
Zes plywajacym morze zabudowal lasem.
Jakby ten tylko winnym mial zostawac zgola,
Kto sie sprawiedliwosci oprzec nie wydola.
A przed kim same sady drzesc i klekac musza,
Nic to, chociaz niejeden przyplacil mu dusza.
To gospodarz, co gwaltem kmiece lzy polyka;
Wierutny szalbierz nosi imie polityka.
Potwarca sie gorliwym nazywa bezwstydnie;
Gnusny leniuch spokojnym, ze w ospalstwie brzydnie.
Wszystkie zgola wystepki czysta u nich cnota,
Ze ich nieco przykrasil los zwierzchnia pozlota.
Mieszaj, zdradzaj, klam smialo, bedziesz panem pewnie;
Bojazliwa niewinnosc placze w kacie rzewnie.
Na wysokich zbyt drzewach zlote jablka siedza;
Krucy je tylko sprosni lub sroki objedza,
Tuczacc brzuchy pieknemi darami ladowne,
A pod niemi mra glodem mroweczki pracowne.

Pierwej honor za cnota chodzil poufale.
Przekuli w stal wiek zloty piekielni kowale.
Kto czego chce dokazac, a widzi, ze trudno,
Niech tylko wdzieje na sie postawe obludna,
Niech sie na piekne slowka, na umizgi sili;
Upewniam, ze sie w swoich zadzach nie omyli.
A gdy zadany skutek odbierze nadzieja,
Bedzie nieprzyjacielem swego dobrodzieja.
I co sie pierwej lizal, chcac go zyskac sobie,
Odbiezy brzydki zmiennik w niepomyslnej dobie.
Uprzejma milosc gdzies tam tula sie za swiatem.
Za szczesciem, jak jaskolki, biegamy za latem.
Kazdy mysli, zeby sie tylko ubogacil.
Masz przyjaciela, bos mu sowicie zaplacil;
Masz zone, ales dobrze u ojca ja kupil;
Kocha cie twoj braciszek, bo cie setnie zlupil.
Chwalisz sluge z obrotu; wierze temu snadnie:
Musi ten rzesko sluzyc, kto cie rzesko kradnie.
I plec biala nad toba prawie serce roni,
Ale za to szkatula prawie reszta goni.
Jesli sa jakie, wszystkie beda sprzyjac swiaty;
Karm tylko, poj, odziewaj i dawaj dukaty.
A gdy sie watek urwie, kazdy, co cie sprzyjal,
Bedzie twoj dom, choc sucho, zdaleka omijal.

Niemasz, powtornie mowie, szczerosci na ziemi:
Znakami sie ludzymy tylko powierzchnemi.
Przyjazn na oswiadczeniach zasadza sie licha:
Swiety, co rece sklada, a ustawnie wzdycha;
Pokorny, co sie klania; uczony, co smiele
Gada az nadto, miedzy nieukami wiele.
A w tym wszystkim bys nie mial sumnienia gryzoty,
Dosyc jest nie miec tylko na czole sromoty.

---

Источник польского текста: poezja.org

https://poezja.org/wz/Adam_Naruszewicz/27192/Wiek_zepsuty
---

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ

Адам Нарушевич, выдающийся польский поэт эпохи Просвещения, епископ и историк, в стихотворении «Wiek zepsuty» (вторая половина XVIII века) создает классический образец сатирической поэзии, направленной на обличение моральных и социальных пороков общества. Произведение отражает влияние европейского Просвещения, в частности идей Вольтера и других мыслителей, подчеркивающих рационализм, этику и общественную реформу, но при этом сохраняет уникальный синтез барочной образности и классицистической ясности, характерный для польской литературы того времени.

КОМПОЗИЦИЯ И СТРУКТУРА

Стихотворение имеет четкую архитектонику, разделяясь на шесть смысловых блоков. Открывается текст серией циничных императивов (строки 1-10): «Смейся снаружи, а внутри ни капли веселья», «Бойся собственной жены и друга». Эти парадоксальные советы задают тон всему произведению — мир перевернут, искренность невозможна, выживание требует постоянного притворства. Императивная форма создает эффект наставления, но наставления горького, почти сарказматического.

Второй блок (строки 11-30) переходит от частных советов к обобщенной картине морального разложения. Центральный образ — антитеза «сахар в устах, яд в сердце» — становится лейтмотивом всего текста. Нарушевич последовательно разрушает институты, считавшиеся священными: брак («редкое супружество хранит верность обету»), разум («подлость оседлала ум»), традиционные ценности («Бог, король, отчизна — безделица, лишь бы были деньги»). Последняя формулировка особенно дерзка для епископа — она обнажает релятивизм эпохи, где даже религия подчинена меркантильным интересам.

Третий блок (строки 31-52) конкретизирует абстрактные обвинения через галерею социальных типов. Здесь появляется «отъявленный негодяй», уверенный, что законы писаны для слабых, а «нищета делает виновным». Кульминацией становится аллюзия на диалог Александра Македонского с пиратом из «О граде Божием» Августина Блаженного (кн. IV, гл. 4): разбойник говорит завоевателю, что их различие лишь в масштабе — один грабит на одном корабле, другой застроил море лесом флота. Эта отсылка не случайна: Нарушевич, как церковный иерарх, опирается на авторитет христианской философии, чтобы подчеркнуть релятивность понятий «преступление» и «героизм» в зависимости от власти и богатства.

Четвертый блок (строки 53-70) вводит аллегорические образы. Золотые яблоки на высоких деревьях, которые рвут только «грязные вороны и сороки, туша животы», пока «под ними умирают от голода трудолюбивые муравьи» — басенная картина социального неравенства, восходящая к античности. Метафора «адских кузнецов», перековавших золотой век в сталь, соединяет христианскую демонологию с классической мифологией (Овидий, «Метаморфозы»), типичное для барокко смешение традиций.

Пятый блок (строки 71-86) переходит к практическим наблюдениям над лицемерием. Автор советует «надеть лицемерную личину», «налегать на красивые словечки и ухаживания», чтобы добиться успеха. Друг любит, пока ему платят; жена верна, ибо куплена у отца; брат любит, потому что «сотнями тебя обобрал»; слуга ревностно служит, потому что ловко крадет. Эти циничные наблюдения напоминают афоризмы Ларошфуко, но лишены французского изящества — Нарушевич желчнее и прямолинейнее.

Шестой блок (строки 87-94) завершает текст итоговым пессимизмом: «Нет искренности на земле», все основано на внешних знаках. Святой — тот, кто складывает руки и вздыхает; смиренный — кто кланяется; ученый — кто много говорит среди невежд. Заключительная сентенция звучит как горький вывод: чтобы не мучила совесть, достаточно не иметь «позора на лбу» — то есть не быть пойманным. Мораль редуцирована до страха наказания.

ТЕМАТИКА И ИДЕЙНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Центральная тема — тотальное лицемерие, когда внешняя благопристойность маскирует внутреннюю пустоту. Нарушевич разоблачает не столько отдельные пороки, сколько системное разложение общества, где добродетель невыгодна, а порок защищен властью и богатством. Это не личная сатира на конкретных лиц, а диагноз эпохи. Автор показывает, как экономический интерес («zysk nikczemny» — низменная корысть) подчиняет себе все сферы жизни: семью, дружбу, право, религию.

Важен социально-политический подтекст. Стихотворение создано в эпоху правления Станислава Августа Понятовского (1764-1795), когда Речь Посполитая переживала кризис, завершившийся разделами (1772, 1793, 1795). Нарушевич, как придворный историк и член «Komisja Edukacji Narodowej» (первого в Европе министерства образования, 1773), был свидетелем попыток реформ и их провала из-за аристократического эгоизма. Образы «негодяя, которому все сходит с рук», и «слабых, для которых писаны законы», отражают реальность шляхетской анархии, где магнаты пользовались «liberum veto», парализуя государство.

Парадокс авторства усиливает остроту текста. Нарушевич — епископ, назначенный королем на кафедру в Смоленске (1790). Церковный иерарх обличает не внешних врагов веры, а внутреннее разложение христианского общества. Его позиция близка к просветительскому деизму: разум должен управлять страстями, но «теперь он сам за ними ходит разнузданный толпой». Это критика не столько безверия, сколько профанации религии, когда благочестие становится лишь «маской», прикрывающей преступления.

ПОЭТИКА И СТИЛИСТИКА

Текст написан тринадцатисложником — польским силлабическим размером с цезурой после седьмого слога, унаследованным от барокко, но адаптированным классицизмом. Парная рифмовка (aabbcc) усиливает афористичность: каждое двустишие — законченная сентенция, что типично для дидактической поэзии. Ритм монотонный, намеренно лишенный музыкальности — это не лирика, а проповедь, судебная речь.

Стилистически Нарушевич сочетает барочную гиперболу («все пошло прахом», «все вышло из меры») с классицистической ясностью синтаксиса. Предложения короткие, логичные, лишенные барочных украшений. Лексика архаична, но не затемнена: слова вроде «fraszka» (безделица), «szalbierz» (шарлатан), «potwarca» (клеветник) принадлежат к высокому штилю, но понятны. Автор избегает неологизмов, опираясь на традиционный словарь моралистической литературы.

Риторические фигуры традиционны: антитеза (сахар/яд, белое/черное, лед/огонь), анафора («Все прахом, все вверх дном»), градация (от брака к дружбе, от дружбы к праву). Частые императивы создают иллюзию диалога с читателем, хотя это монолог. Ирония заключена в самом построении: автор дает советы, как преуспеть в коррумпированном мире, но каждый совет — обвинительный акт против этого мира.

Образная система эклектична. Античные аллюзии (волк и овца — Эзоп, золотой век — Овидий) соседствуют с христианскими (адские кузнецы, позор на лбу как каинова печать) и современными реалиями (политик-шарлатан, помещик-мучитель крестьян). Эта мозаичность типична для переходной эпохи, когда барочная энциклопедичность еще не вытеснена классицистической строгостью.

МЕСТО В ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ

«Wiek zepsuty» продолжает линию польской сатиры, восходящей к Миколаю Рею и Яну Кохановскому (XVI век), но радикализирует ее. Если ренессансные авторы критиковали пороки с позиций христианского гуманизма, Нарушевич пишет с позиций Просвещения — разум против суеверия, право против произвола. Его современники — Игнацы Красицкий (басни) и Станислав Трембецкий (поэма «Zofiowka») — разделяют ту же дидактическую установку, но Нарушевич мрачнее: у него нет идиллии, только диагноз.

Стихотворение предвосхищает романтическую критику цивилизации (Словацкий, Красиньский), но остается в рамках классицистского рационализма. Автор не призывает к бунту, лишь констатирует упадок. Финальная строка — «достаточно не иметь позора на лбу» — звучит как приговор обществу, утратившему внутренний моральный закон и живущему лишь страхом внешнего осуждения.

ВЫВОДЫ

«Wiek zepsuty» — образец просветительской сатиры, где моральная проповедь сочетается с социальной критикой. Нарушевич создает универсальную картину общества, где все продается и покупается, где добродетель — синоним глупости, а порок, прикрытый богатством, слывет доблестью. Актуальность текста не ограничена XVIII веком: описанные механизмы лицемерия, двойных стандартов и релятивизации морали в зависимости от власти остаются узнаваемыми.

Как епископ, Нарушевич не может призвать к атеизму, но его текст звучит почти еретически: Бог упомянут лишь как «безделица» в ряду обесцененных понятий. Истинная религия автора — разум и совесть, но оба преданы эпохой. Пессимизм стихотворения не безнадежен: сам факт написания текста подразумевает веру в возможность пробуждения читателя. Сатира — оружие просветителя, и Нарушевич владеет им мастерски, соединяя желчность Ювенала с дидактичностью Горация.

Для русского читателя этот текст интересен как параллель к сатирам Кантемира и Державина, но с национальной спецификой: польская шляхетская вольница порождала иные формы социального зла, чем российское самодержавие. Перевод впервые вводит это произведение в русскую культуру, позволяя оценить масштаб таланта Нарушевича — поэта, незаслуженно затененного романтиками XIX века, но остающегося одним из столпов польского классицизма.