Булгаковское

Чаще режется лук, брызжет соком в глаза,
слёз в обойме с ладонь у замужницы в теле,
залихватски нарублен уснувший сазан
и обвален в муке, и – в шкворчащий сотейник.

Да, не яйца-кокотт и не суп-прентаньер,
не массандровский брют на сапфировой ножке –
гражданин Понырёв при газете, в пенсне
по-профессорски сыт и не трезв понемножку.

В пруд на Бронной под липы врезается май,
вновь трамвай-гильотина, Николка на шею,
жёлтый дом, в ненавидимом городе тьма,
привалившая каменным диском пещеру.

Неприкаянный пьёт абрикосовый воск,
озирает скамейку в смятеньи боязном –
пустяковое дело рвануть в Кисловодск,
но от полной луны нет Христа отвязаться.

Рыжей фурии боров виляет хвостом,
нестареющий Мастер балует сонетом.
Их бессмертие – вензель надежды на то,
что меж раем и адом – спокойствие света.

Дальше – сон через крик в полоумном костре,
а, под утро, по лунной дороге к престолу
возойдут римский трус да какой-то еврей
с иссечённым лицом и в расстрельном хитоне.

Притворится не видевшей ночи жена,
быть на завтрак улыбке, яичнице с морсом...
Кто однажды признает, что жив сатана,
доказательств любви у Голгофы не спросит.

25.12.25