Светка и тишина

Пролог

Они смеялись всегда. Смех был фоном ее жизни, звуком, сопровождавшим каждое ее появление. Не злой, не жестокий — снисходительный. Так смеются над щенком, который слишком усердно виляет хвостом, или над котенком, увлекшимся погоней за собственным хвостом. «Глупая ты Светка», — говорили они, и слова эти висели в воздухе легким, привычным туманом. Она и правда была Светкой — Светланой только в документе. А в жизни — просто Светкой, которая задавала вопросы. И над которой смеялись.

Часть первая: Вопросы

Вопросы Светки были странными. Они не укладывались в логику маленького промышленного городка «Прогресс», застроенного одинаковыми пятиэтажками и пропахшего дымом с химкомбината.

«Почему облако сегодня похоже на аэроплан, а вчера было как спящая кошка?» — спрашивала она на перемене, глядя в запыленное окно школьного коридора.
Ребята переглядывались. Кто-то фыркал: «Ну ты даешь, Светка! Кому какое дело?»
«А почему у бабушки Нины в глазах столько синего, будто в них осколки неба застряли?» — не унималась она.
«Потому что она старая, вот и глаза выцвели, глупая ты Светка!»

Она не обижалась. Вернее, обида была тонкой, как бумажный порез, — щиплет и забывается. Ей правда было интересно. Мир был полон загадок, шипел и переливался, как радужная пленка бензина в луже, а все вокруг ходили мимо, уткнувшись в асфальт или в экраны телефонов. Ее вопросы были попыткой расшевелить эту спящую реальность.

Дома было тихо. Мама, уставшая после смены на том самом комбинате, молча разогревала ужин. Отец исчез в тумане семейных легенд еще до ее рождения. Тишина дома и смех за его пределами — между этими полюсами и жила Светка.

Пока не пришел Он. Новый, Илья. Из Москвы, как шептались, «за грехи» отправленный к провинциальным родственникам. Он был острым, как лезвие, циничным и красивым в этой своей ядовитой завершенности. И когда на уроке литературы Светка, заслушавшись о Блоке, спросила: «А если его Прекрасная Дама просто вышла замуж за другого и ходит сейчас с сумкой из «Пятерочки», он бы все равно писал ей стихи?» — класс зашелся привычным смешком. Но Илья не засмеялся. Он медленно повернул к ней голову и уставился таким взглядом, будто обнаружил новый, неописанный вид насекомого. Интересным, но мерзким.

Часть вторая: Эксперимент

Илья решил, что Светка — идеальный объект для исследования. «Социальный феномен, — говорил он своему единственному приятелю. — Полная неадаптивность. Интересно, сколько выдержит».

Он начал подыгрывать ей. Отвечал на ее вопросы с убийственной, нарочитой серьезностью.
«Почему листья шелестят, Илья?»
«Потому что они перешептываются о том, как скоро умрут. Это звук предсмертной агонии, Светлана».
Ее глаза широко раскрывались. Она не понимала, шутит он или нет. Но он говорил с ней — и это было ново. Он стал ее тенью, Зеркальным Королем, отражающим ее наивный мир в кривом, мрачном зеркале. Он водил ее на заброшенные стройки, говоря, что это «храмы современного упадка», и смеялся над тем, как она осторожно переступает через битые кирпичи, будто боятся раздавить чью-то жизнь.

А потом целовал. Резко, грубо, не в порыве чувств, а как ставку в игре. «Интересно, — думал он, глядя на ее растерянное лицо, — что она спросит после этого?» А она спрашивала, задыхаясь: «Почему у тебя губы холодные, будто ты только что говорил со снегом?»
И он снова смеялся. Но это был уже не тот, общий смех. Это был частный, его собственный, леденящий смех. И в нем было что-то злое.

«Глупая ты Светка, — говорил он ей однажды, выдыхая дым сигареты ей в лицо. — Ты живешь в сказке. Мир — не про облака в форме кошек. Мир — про то, чтобы быть сильным. Или быть тем, над кем смеются».
И она вдруг поняла. Она была для него живым воплощением этой «глупости». И он методично, как хирург, вскрывал ее, чтобы посмотреть, что у нее внутри.

Часть третья: Разлом

Кульминацией стал школьный вечер. Илья, под хмелем, объявил при всех: «А Светка считает, что в каждой луже тонет звезда! Давайте, Свет, расскажи им про свои тонущие звезды!»
Океан знакомого смеха накрыл ее с головой. Но на этот раз он был тяжелым, соленым, как слезы. Она смотрела на Илью, на его кривую ухмылку, и вдруг не увидела в его глазах ни синевы, ни осколков неба. Только плоское, гладкое отражение самого себя.

Она не заплакала. Она онемела. И задала свой последний ему вопрос, тихий, едва слышный сквозь гогот: «А тебе не страшно?»
«Что?» — не понял он, перестав улыбаться.
«Не страшно, что внутри у тебя так тихо? Будто там никто не живет».
Смех вокруг стих. Илья побледнел. Он готов был к слезам, к истерике, к новой порции «глупости». Но не к этой ледяной, точной тишине в ее голосе и не к этому диагнозу, поставленному ею так просто.

Часть четвертая: После смеха

Над ней больше не смеялись. После того вечера Светка будто выцвела, стала полупрозрачной. Она перестала задавать вопросы вслух. Но мир от этого не перестал быть полным загадок. Просто язык их изменился.

Она уходила на окраину города, к старому, полуразрушенному причалу на реке. Смотрела на воду. И вопросы теперь рождались внутри, находя ответы в шелесте камыша, в рисунках волн, в молчаливом согласии старых ив.

Однажды, сидя там, она нащупала в кармане старой куртки забытый карандаш и клочок бумаги. И не спросила, а записала: «Почему вода, которая несет все вниз по течению, умеет так упрямо держать на себе отражение неба?»
Это стало первым стихотворением. Потом были другие. Про ржавые гвозди в причальных бревнах, хранящие память о кораблях. Про синие глаза бабушки Нины, в которых действительно оказались осколки неба. Про холодные губы, которые так и не оттаяли.

Ее стихи были странными, как ее вопросы. Но в них не было ни капли той «глупости», над которой смеялись. В них была тихая, невероятная проницательность. Они попали в школьную газету, потом в городскую. Их начали читать.

Илья уехал обратно в Москву, так и не добившись своего — он так и не понял, что же у нее внутри. А поняли те, кто однажды смеялся, прочитав ее строчки. Они узнавали в них свой город, свою тоску, свои невысказанные «почему». И смех окончательно смолк, уступив место изумленному, неловкому, а потом и уважительному молчанию.

Эпилог

Прошли годы. На презентации ее первой книги в городской библиотеке собрались люди. Светлана (уже не Светка) читала свои стихи — все те же вопросы, превращенные в музыку.

После чтения к ней подошла женщина с девочкой лет семи. Девочка, не стесняясь, уставилась на нее большими глазами.
«Мама, а почему у тети в голосе такое пятно, будто она говорит через старое стекло?» — громко спросила она.
Мама смущенно попыталась ее придержать: «Тише, извините…»
Но Светлана улыбнулась. Улыбкой, в которой не было ни обиды, ни грусти. Была глубокая, теплая тишина после долгой бури.
Она присела перед девочкой.
«Потому что стекло бывает разным, — тихо сказала она. — Одни окна пропускают только свет. А другие, самые интересные, — еще и весь шум мира, чтобы потом превратить его в тишину. Или в стихи. Хочешь, расскажу?»

И она начала рассказывать. А вокруг стояла тишина — не пустая, а насыщенная, внимательная. Та самая тишина, что наступает, когда наконец слышишь не смех в ответ на вопрос, а начинаешь слышать сам ответ.