Прозаик!

Собою можно наслаждаться,

Живя, играя и шутя:

Писать стихи для продолженья,

Себя играть для вдохновенья,

Шутить с собой и над собой,

И песни петь, как птица рая,

То приземляясь, то взлетая!

В одном городе, у самого синего моря, жил Мастер. Он делал диковинные вещи: скрипки, что плакали, как человеческие голоса, часы, что отбивали ритм сердца, и воздушных змеев, похожих на драконов из снов. Люди восхищались, но шептались: «Работает без устали, а в глазах его — тишина. Как будто важную ноту в песне позабыл».

И правда, где-то глубоко в его груди спала Песня. Когда-то она звучала легко и свободно, но Мастер, желая делать вещи всё совершеннее, стал слушать только критиков, правила и голоса великих учителей. Он так старался поймать идеальную мелодию, что его собственная, тихая и непослушная, затаилась.

Однажды утром он не смог прикоснуться к инструментам. Тишина в нём стала оглушительной. Тогда Мастер взял пустой блокнот и ушёл из города, куда глаза глядят.

Долго он шёл, пока не пришёл в лес, где деревья росли в странном порядке, будто танцевали. Там он встретил Ручей. Не просто ручей, а тот, что болтал без умолку.
— О чём ты? — устало спросил Мастер.
— Обо всём! — зажурчал Ручей. — О форме облака, о тайне корня, о том, как камень гладок. Я несу истории, которые подбираю по дороге. Хочешь, расскажу?
Мастер сел на берег и стал слушать. И услышал в журчании не слова, а тысячи переливчатых нот. Он вдруг взял ветку и стал водить ею по песку, повторяя зигзаги воды. Он не рисовал карту, он играл с песком. И впервые за долгое время уголки его губ дрогнули. Это не было шедевром. Это была игра.

Дальше путь лежал через поле, где ветер носился как угорелый. Мастер увидел Воздушного Змея — своего же изготовления! — который запутался в колючем кусте. Змей бился, пытаясь улететь.
— Дурак, — сказал Мастер. — Тебя же порвёшь.
— Лучше порваться, чем не летать! — простонал Змей. — Отцепи меня, да отпусти!
Мастер высвободил змея. И в тот миг, когда тот рванул в небо, натягивая нить, Мастер почувствовал в ладонях дикий, живой толчок. Он засмеялся. Он шутил с ветром, то отпуская нить, то поддёргивая её, и Змей в небе выписывал насмешливые загогулины. «Шутить с собой и над собой», — промелькнуло у него в голове. Он отпустил нить совсем, и Змей, свободный, умчался к облакам. Мастер не пожалел. Он чувствовал лёгкость.

Наконец, он взобрался на одинокий холм. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золото и пурпур. Изнеможённый, он упал на траву и уставился в небо. И тогда он увидел её. Жаворонка. Птица не просто пела — она воплощала песню. Она взмывала ввысь на одной ноте, замирала, камнем падала вниз и, у самой земли, взрывалась трелью. То приземляясь, то взлетая. В её песне не было правил, не было цели поразить кого-то. Была лишь чистая, буйная радость от полёта и голоса.

И что-то в груди у Мастра дрогнуло, растаяло, щёлкнуло.

Он не стал искать перо и чернила. Он откинул голову и открыл рот. Сначала вырвался лишь хрип, потом сломанная нота. Но он продолжил. Он пел о колючем кусте, о глупом ручье, о потере змея и о прохладе вечера. Он пел плохо, фальшиво, не по-мастерски. Он пел для себя. И с каждым звуком та тишина, что жила в нём, наполнялась не идеальной, а его музыкой.

Вернулся он в город на рассвете. Глаза его были спокойны, а в руках он нёс только пустой блокнот. Люди спрашивали:
— Мастер, ты нашёл свою Песню?
Он улыбался и отвечал:
— Я не искал Песню. Я вспомнил, как ей наслаждаться. Она не для того, чтобы её высекать в мраморе. Она для того, чтобы жить, играя и шутя. Чтобы петь, как та птица — просто потому, что сегодня солнечно и у тебя есть крылья.

И с тех пор вещи, которые выходили из его рук, были иными. В изгибах скрипок чувствовался смех ручья, в бое часов — ритм падающего жаворонка, а в узорах на дереве — весёлые шрамы от освобождения. Он не стал знаменитее. Он стал счастливее. А его Песня, наконец обретшая дом, никогда больше не смолкала. Она тихо звучала в стуке молотка, в скрипе пера и в его собственном дыхании — то приземляясь, то взлетая.