Свою рифмованную лепту...

ТОСТ

(По  случаю  пятидесятилетия  Валентина  Ивановича  Ромашова)


Свою  рифмованную  лепту
В  сей  юбилей  внести  хочу,
И  как  бы  жизни  киноленту
Назад  я  бегло  прокручу…


Давно  ли  друг  сменить   сподобил
С  завода  в  студию  скачок,
Где  он  немалый  жизни  срок
Довольно  весело  угробил.

Был  он  в  опале   иль  в  почёте,
Имел  награды   иль  грехи –
Вы  в  книге  трудовой  прочтёте,
Я  дам  лишь  малые  штрихи.

Он  карандаш  точил,  как  жало,
И  буквы,  в  правый   бок  клоня,
Писал,  и  кисть  его  дрожала
Лишь  до  одиннадцати  дня.

Не  наводил  я  точных  справок,
Но  в  этот  срок,  трудясь  сполна,
Он  сделал  Эверест  заставок
И  выпил  озеро  вина.

Порой  и  нынче  старый  очерк
Телеэкран  предложит  нам –
Узнаешь  сразу  Валин  почерк
По  характерным  письменам.

И  если  поднапрячь  рассудок,
То  как  бы  мастер  ни  был  хитр,
Поймёшь,  в  какое  время  суток
Был  изготовлен  всякий  титр…

Давно  ль  тельняшки  и  бушлаты
Носил  сей  безбородый  дед,
Ещё  бездетный,  неженатый
В  свои  неполных  двадцать  лет.

И  в  брюки  клин  вшивал  для  форсу,
И  хлоркой  воротник  травил.
Я  не  скажу,  что  кроме  морсу
Он  ничего   тогда  не  пил.

За  что,  естественно,  бывало
Частенько  драил  гальюны –
Есть  на  Руси  везде  фискалы
И  записные  шептуны.

Мужик  российский,  плоть  от  плоти,
Он  много  послужил  на  флоте,
Надвинув  «беску»  набекрень,
И  этот  срок  прошёл  как  день…

Давно  ли  в  тихой  жил  деревне,
Где  пахнет  свежестью  навоз,
Где  петухи  и  старец  древний,
И  ляжки  голые  берёз,
Где  на  полатях  воздух  спёртый,
И  мышь  подпольная  пищит,
Где  слаще  шашлыка  и  торта
Горбушка  и  без  мяса  щи.

Он  пас  коров,  питался  просто:
Щавель,  картофель  с  огурцом.
Как  говорят – не  вышел  ростом,
Но  вышел  крепким  огольцом.

Дивились  бабы  всей  деревни
Былинным  силам  паренька,
Когда  порой  в  настрое  гневном
Он  кулаком  сбивал  быка…

Давно  ль  младенцем  был  крикливым,
Купался  вовсе  нагишом,
Ещё  не  баловался  пивом
И  послебанным  «малышом».

Питался  рисовым  отваром,
Лизал  блаженно  петушки,
Не  наполнял  парилку  паром,
Так  что  сбегали  мужики.

Давно  ль  ел  тёртую  морковку,
Тянул  «пустышку»,  жил  легко,
Не  пил стрелецкую  перцовку,
А  пил  грудное  молоко.

Давно  ли  мать  его  носила,
Давно  ль  увидел  Божий  свет? –
Я  сам  отвечу:  это  было
Тому  назад  полсотни  лет.

Вот  он,  сидящий  перед  вами,
Без  хвори  и  без  живота,
Пунцовый  от  вина,  как  знамя,
Душа  открыта  и  чиста.

Могуч,  как  малый  Жаботинский,
Ни  белоглав,  ни  лыс,  ни  толст…
Однако  затянул  по-свински
Я  свой  велеречивый  тост.

Сейчас  кончаю,  вышел  порох,
И  пью  за  друга  моего,
Желая,  чтоб  ещё  лет  сорок
Я  мучил  тостами  его!


77 г.