Я верю тебе. Я верю в тебя. Вот так, без условий,

Я верю тебе, как осеннему дождю,
Что омывает пыль с пожухлой листвы.
Как первому солнца лучу в холодном саду,
Пробившемуся сквозь синеву.

Я верю тебе без оглядки и фальши,
Как верят полёту птицы в вышине.
И в сердце моём больше нету печали,
Что была в самом начале.

Я верю в твой смех, что разгонит тучи,
В шаги, что найдут свою тропу.
В слова, что откроют миры могучие,
В ту самую, главную веру — в судьбу.

И вера моя — это два крыла:
Одно — для того, что здесь и сейчас.
Другое — для взлёта, для начала добра,
Для будущего, что родится у нас.

Я верю тебе. Я верю в тебя.
Вот так, без условий, просто, любя.

Жила-была на свете Фея Осеннего Света. Её волосы были цвета спелой рябины, а платье соткано из тумана и паутинок. В её обязанности входило раскрашивать листья в багрянец и золото, будить утренние туманы и шептать деревьям о скором сне.

Но была у Феи одна особенность: она не умела верить. Не верила она, что жёлудь станет дубом, не верила, что увядший цветок вернётся весной, не верила, что хмурое небо снова станет ясным. Она лишь выполняла свою работу, а в сердце её жила тихая печаль, будто вечный ноябрьский дождь.

Однажды, раскрашивая клён, она уронила свою кисть — тончайший лучик закатного солнца. Кисть упала в самый тёмный угол леса, где жил Страж Тишины — старый, покрытый мхом камень, который помнил времена, когда деревья были молодыми.

«Верни мне кисть, — попросила Фея. — Без неё я не смогу закончить осень».

«Отдам, — проскрипел Страж, — но за цену. Принеси мне Крыло Отпускания».

«Что это? Где его взять?» — удивилась Фея.

«Его не взять. Его можно только вырастить, — сказал камень. — Посади семя доверия в свою собственную ладонь и полей его слезами, не скрывая их от неба. Когда оно прорастёт, ты найдёшь то, что ищешь».

Фея не верила в эту чепуху. Но кисть была нужна. В отчаянии она села на пень, взяла крошечное семечко терпения (они всегда звенели у неё в кармане) и сжала в ладони. А потом заплакала — впервые не от печали, а от беспомощности. Слёзы, тёплые и искренние, капали на её сжатые пальцы. И случилось чудо — сквозь её пальцы пробился тонкий, зелёный росток.

Рос он не в землю, а в небо, прямо из её сердца. И превратился в перо — огромное, лёгкое, переливающееся всеми цветами заката и рассвета одновременно.

«Это и есть Крыло Отпускания, — прошелестел лес. — Одно его перо. Первое — для веры в то, что есть».

Фея, держа в руках дивное перо, подошла к Стражу. Камень растрескался, и из трещины брызнул свет. Кисть лежала там, но Фея уже почти забыла о ней.

«Где же второе крыло?» — спросила она.

«Второе крыло, — сказал лес, деревья, ветер и ручей хором, — растёт из веры в то, что будет. Его нельзя вырастить для себя. Его можно только подарить».

И тогда Фея увидела зайчонка, который боялся прыгать через ручей, и подарила ему перо со словами: «Я верю, ты перепрыгнешь». Увидела последнюю астру, что боялась распуститься перед снегом, и отдала ей луч света: «Я верю, твой цвет важен». Она шептала белке: «Я верю, ты найдёшь свои запасы», и улетающим птицам: «Я верю, вы вернётесь».

И с каждым таким словом, с каждой отданной без условий частичкой веры, у неё за спиной вырастало второе, сияющее крыло — крыло веры в других.

Она вспорхнула, и два крыла понесли её над лесом. И поняла Фея Осеннего Света великую тайну: вера — это не то, что ты имеешь. Это то, что ты делаешь. Доверие к миру — это одно крыло. Уверенность в будущем, которое ты даришь другим, — это второе крыло. И только с двумя можно лететь.

С тех пор фея не просто раскрашивает листья. Она шепчет жёлудю о могучем дубе, укрывает семена тёплым одеялом из листьев и обещает подснежникам под снегом весну. Она верит. Без условий. Просто. Любя.

А её крылья, если присмотреться, можно увидеть в инее на окне, в узоре из листьев на тропинке и в том тёплом чувстве, которое появляется в груди, когда смотришь в осеннее небо и веришь, что после зимы обязательно придёт весна.

Ландо Норрису