Вечный гений. Глава 2 - Петербург. Начало

Столица гения встречала
Суровым, хладным декабрем.
Светлых надежд не оправдала,
Они бледнели с каждым днем.
Он грезил - здесь его заметят,
Здесь в буйстве красок расцветет
Тот дар, в который смело верил,
Им с ветхих полок пыль сметёт.
Но жизнь отнюдь не образец,
В ней воплощенный идеал,
Возможно, только лишь глупец
Среди живущих обретал.
А Николай пусть был наивен,
Пусть сердца чаянья хранил,
Но глупым не был, он умен,
Талантлив, искренен и мил.
И все ж, ничуть не подготовлен
К той жизни, что его ждала -
На щи да кашу уходили
Совсем не малые средства'.
Скучал безмерно по театру,
И, лишь представьте, в месте том -
Культурном, красочном, большом,
Театра Гоголь был лишен.
Финансы быстро скудневали,
Хоть мотовством и не страдал.
На службу гения не брали,
Иль слишком мало предлагали,
И Гоголь на судьбу роптал.
Конечно, он желал признанья
И жаждал легкость, благодать,
Но рок капризный, его встретив,
Не торопился отпускать.

И вот наш гений лишь в начале
Того окольного пути,
Кругом невзгоды и печали,
А Николай совсем один.
Нет, близ него людей не мало,
Но сердце с ними в унисон
Не бьется, он играет сольно -
Не понят всеми, угнетен.
Так хочется представить сцену -
Лишь серость и кругом туман,
И ворон вьёт круги под небом,
И тучи кроют хмурый град.
Снаружи смуро и прохладно,
Прохожий, кутаясь, бредёт
По улочкам, по прелым паркам,
И нет надежды, страшный сон...
Быть может, так всё видел Гоголь,
Но город вовсе не сырой.
Его туман - не сеть, не пропасть,
В нем и защита, и покой.
И неудачи лишь на время,
Жизнь катится, два колеса,
И снова радостным мгновеньем
Трещит препятствий полоса.
Решился написать в журнале
И, диво! Опубликовали
Его хвалебный, новый стих.
Италия - страна телёнка,
Авзония или Сапог.
Её воспел своей строфою
И публику привел в восторг.
Наш выдающийся писатель
Пьянящим чувством окрылен,
Решается печатать дальше,
Издателю поэму шлет.

Но здесь заметим, что порой
Он привередливо и строго
Свои труды своей рукой
Наказывал, стыдясь немного.
Ганс Кюхельгартен - та поэма,
Совсем признанье не нашла,
И Гоголь в гневе и смущенье
Все экземпляры сжег дотла.
А, между тем, стихотворенье
Он ведь инкогнито послал,
Поэму хоть и подписал,
Но имя выдумал иное,
Себя от зорких глаз скрывал.
И все равно, хоть некий Алов
Для всех был автором тех строк,
Тираж весь Гоголь уничтожил
И в жажде славы занемог.
Сжечь рукопись ему не трудно,
Но в то же время тяжкий крест,
Через себя прожив героя,
Он вынужден его отсечь.
Какая странная забава -
Свой труд стереть с лица земли
Лишь потому, что остальные
Одобрить слово не смогли.
Но что в душе его творилось,
Когда глядел на пепел строк?
Кого он тем казнил сильнее -
Себя, иль то был нам урок?
Не приняли? Горят чернила
И боль, что рвется из груди.
А наш писатель в это время
Спешит другой тропой пойти.

Перо преломлено, чернила
Иссохли. Стол, и тот в пыли.
Играть, на сцену. Там, где прежде
Сбывались дерзкие мечты.
Отказ, еще один, и снова,
"Голубчик, вы ведь не актер,
Таких, как вы, в столице много"
Хандра, обида и раздор.
Как тучи, мысли налегают,
Им места мало, разум слаб.
Одно лишь видит Николай,
Отныне он совсем пропал.

И оттого он обессилел,
Что веру и в свою мечту,
И в город, ныне неприглядный,
Нещадно бросил в темноту.
Почти два года Гений тщетно
Искал свой путь по мостовой.
Наш град не сразу его принял,
Не ведал, кто же он такой...