Прощение отменяет счет

Дождь в Петербурге — это не погода. Это состояние. Он не идёт, он висит в воздухе, пропитывает кирпич, мысли и прошлое. Я стояла на балконе новой квартиры и смотрела, как капли стекают по разбитому зеркалу, привезённому из маминой прихожей. В его паутине трещин отражалось не небо, а какая-то иная, искривлённая геометрия бытия. Мама смотрела в него каждый день. И видела не себя, а двух девчонок из далёкого 7 «Б», которые когда-то сказали «рыжая конопатая».

Она умерла осенью. Её последние слова были: «Прости меня, дочь». А моя сестра Катя, которая не пришла на похороны, прислала сообщение: «Я отомстила её старому начальнику. Раскопала, что он налоговую кидает. Пусть горит».

Мы с Катей выросли в одном доме, но в разных вселенных. Её вселенная была построена на принципе рычага: «Ты мне — я тебе. Ты меня — я тебе вдесятеро». Моя — на странном, врождённом чувстве, что отвечать ударом на удар — всё равно что пытаться потушить пожар бензином. Бессмысленно и противоестественно.

Мама между нами — как тот самый треснувший хрусталь, деливший свет на два потока. В один поток попала Катя: мама учила её, что мир жесток, и нужно быть жёстче. В другой — я. Меня она просто не могла разглядеть.

Помню, мне лет одиннадцать. Я примеряла её старое платье с рюшами, вертелась перед зеркалом.
— Мама, я похожа на принцессу?
Она, шившая на машинке, подняла глаза. Взгляд её, зелёный и острый, скользнул по мне, и она поморщилась, будто укусила лимон.
— Не кривляйся. У тебя плечи узкие, как у меня. И веснушки. Конопатым всегда сложнее.
Это было не зло. Это была её правда. Её космическая, непоколебимая уверенность, что мы — одно тело, одна судьба, один комплект изъянов.

Я не спорила. Я просто смотрела в зеркало и виде;ла узкие плечи, которые казались мне изящными, и веснушки, похожие на золотую пыль. Я видела другую правду. И с этого молчаливого несогласия началась наша тихая, многолетняя война на истощение.

Сейчас мне тридцать четыре. Я иллюстратор детских книг. Рисую волшебные леса и говорящих зверей. Моя жизнь — это тишина, запах акварели и чашка чая, остывающая к полудню. Иногда приходят мужчины. Говорят комплименты. Их слова будто пролетают мимо, не задерживаясь. Главный свидетель моей красоты так и не признал её. Все остальные голоса — просто эхо в пустой зале.

Катя живёт громко. Её жизнь — это перфоманс под названием «Я вам ещё покажу». Она сменила три высокооплачиваемых работы, чтобы «доказать идиотам». Развелась с мужем, потому что «он надо мной смеялся». Её энергия — это энергия метательного снаряда. Она всегда летит в какую-то цель, но счастье почему-то остаётся на старте.

Мы редко видимся. Но её звонки — это всегда отчёты с поля боя.
— Представляешь, эта мразь Светка из школы повышалась! Я ей в комментариях под фоточкой с мужем написала, что он, мол, в нашем районе с другой тусуется. Пусть почешется!
Я молчала. Мне было жаль ту самую Светку, чей вечер был испорчен. И жаль Катю, тратившую свой вечер на это.
— Ты хоть слово скажи! — злилась она. — Тебя топчут, а ты «простите-извините».
— Меня не топчут, — отвечала я. — Меня просто нет в этой драке.
— Ты просто трусиха.
Возможно. Но мой страх был не перед людьми. Я боялась потерять то тихое, ясное место внутри, откуда я смотрела на мир. Если я впущу туда их злость, их мелочность — я стану как они. Или как мама.

Мама… Она так и не вышла из боя с теми девчонками. Вся её жизнь — шумные компании, творческие проекты, влюблённые в неё мужчины — была одной грандиозной местью. Смотрите, какая я яркая! Смотрите, как меня любят! А вы были не правы!
Но победа не приносила радости. В её глазах, даже когда она смеялась, жила всё та же девочка, которой когда-то не хватило слов ответить обидчицам. Только теперь у этой девочки были седые виски и моя жизнь, в которую она пыталась вписать свой сценарий.

Перед самой смертью, уже худющая и прозрачная, она позвала меня.
— Дочь… — её рука, холодная и лёгкая, как осенний лист, лежала в моей. — Она… это ты.
Я замолчала, ожидая старой песни. Но она качнула головой на подушке.
— Нет. Ты — не я. Ты — другая. И… я им не отомстила. Никому.
Она закрыла глаза. Выдох был долгим, с хрипотой.
— Прости меня. Прости.

Я ждала облегчения. Но пришла только пустота. Как после долгого, изнурительного плача, когда слёзы кончились, а боль — осталась, сменившись онемением. Что прощать? За что? За то, что была слепа? За то, что видела в моём лице своё отражение? За то, что её собственная боль была сильнее её любви ко мне?

Я так и не нашла ответа. Я просто сидела, держа её остывающую руку, и смотрела, как за окном гаснет ночь.

После похорон пришла пора разбирать вещи. Катя рвалась «устроить смотр» и «выкинуть весь этот хлам». Я попросила её не приходить.

В шкафу висело то самое платье с рюшами. Я примерила. Оно оказалось мне впору. Я стояла перед её комодом, на котором лежали дешёвые бусы, театральные программы и потёртая тетрадь со стихами. Стихи были о любви, о ветре, о тоске. Ни строчки о двух девчонках из детства. Война, которую она проиграла, даже не начав жить, шла только внутри.

Я взяла разбитое зеркало из прихожей. Не для того, чтобы смотреть. Просто как факт. Как артефакт с раскопок нашей общей, но такой разной жизни.

Осень углублялась. Я вернулась к работе. Нужно было нарисовать иллюстрацию к сказке о девочке, которая потеряла тень. Я долго сидела перед чистым листом, пока не поняла: тень девочки не потерялась. Она просто устала быть чёрной копией и ушла жить своей жизнью. Нарисовала я их в конце порознь: девочку на солнечной поляне, а тень — в тенистом прохладном гроте, где она выращивала серебристые мхи. Каждая была на своём месте.

Как-то раз я гуляла в парке. Встретила Ольгу, одноклассницу. Ту самую, что когда-то распускала слух, будто я выиграла областную олимпиаду по блату. Она с напускной жалостью заговорила о маме, о моём «одиночестве», закидывая удочки, жадно выжидая, когда я клюну на боль.
Я посмотрела на её подведённые, жадные глаза и не почувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Пустота.
— Знаешь, Оля, — сказала я спокойно. — Мне даже в голову не пришло тебе мстить. Я, честно говоря, даже не заметила тебя все эти годы.
Я повернулась и пошла прочь. Сзади повисло ошеломлённое молчание. Потом, уже дома, я думала: мои слова были не местью. Они были просто… правдой. Она действительно не занимала в моей жизни никакого места. Даже как враг.

Катя, узнав об этом, взорвалась в мессенджере:
— Надо было при всех сказать, что её муж в Тиндере сидит! Я бы нашла! Упустила момент!
Я не ответила. Мне было грустно. Мы были как два корабля в одном шторме: она отчаянно боролась с волнами, я — ушла в глубину, где всегда тихо.

Зима пришла незаметно. Однажды утром я вышла на балкон. Ночью был иней, и паутина трещин на мамином зеркале оказалась затянута причудливым серебряным узором. Каждая трещина стала ветвью волшебного ледяного дерева. Оно было не сломано. Оно было — таким.

Я вдруг поняла. Поняла то, что не могла сформулировать у маминой кровати.
Я простила её.
Не за то, что она называла меня некрасивой.
Не за то, что не видела меня.
Не за её боль, которую она унесла с собой.

Я простила её просто потому, что она была. И потому, что её больше нет. Потому, что в её «прости» было больше любви, чем во всех её «ты — это я». Потому, что её война кончилась. И моя — тоже.

Я не знаю, за что я её простила. И, наверное, в этом вся суть. Настоящее прощение не требует списка прегрешений. Оно просто смывает самую возможность этого списка.

Я заварила чай. Села за стол. На столе лежал новый заказ — книга о саде, который вырастили на месте старой свалки. Я смотрела на белый лист и чувствовала внутри ту самую тишину. Не пустую, а наполненную. Как комната после долгого ожидания, в которую наконец вошёл тот, кого ждали. Только вошла я сама.

За окном шёл снег. Тихий, белый, милосердный. Он покрывал грязь, бугры, щебень. Не стирая, не изменяя. Прощая. Хотя не зная, за что.

Катя, наверное, кому-то мстила в этот момент. Мама, будь где-то, возможно, наконец отдыхала.

А я просто жила. Не своей ли жизнью? Нет.
Просто жизнью.
Своей.
И этого, наконец, было достаточно.
Прощение отменяет счет.