Манекен

облита улица цветеньем
и вишня белая, как честь.
здесь рдеют города витрины
в них что-то близкое мне есть.

четвёртая стена покрыта
наклейками и чуть блестит,
когда лучь солнца так нелепо
ей остротой своей грозит.

из-за стекла без глаз взирает, —
и я в ответ ему смотрю —
бездушный невысокий парень.
и тут же вместе с ним замру.

сощурю сонные я веки,
в стеснении заправлю прядь.
но манекен невозмутимый —
ему стоять, ещё стоять.

в нём что-то странное такое...
в рубашке хлопковой, чудак.
почувствует ли холод мая,
если со мной пройдётся в парк?

мне жаль его, на самом деле,
но я не знаю, почему:
его призванье в этом месте,
здесь точно нравится ему.

и я стою — в туфлях и платье,
я замерла и не дышу.
прохожие покрутят пальцем...
я словно жизнь его живу.

стоит застывший на витрине,
и жить ему вот так свой срок.
где только солнца лучь иголкой
теплом его уколит в бок.

мы в чём-то, кажется, похожи:
глазеют люди тут и там
на его пластиковый облик,
словно товар — это он сам.

когда ты замер и не дышишь
и нечем, впрочем, воздух брать.
вокруг стекло и лишь одежда
может убогий стан скрывать.

и прибочинившись, ты дремлешь.
и нет, чем здесь себя развлечь.
и иногда в дали услышишь
толпы болтливой звон и речь.

и кто-то шикнет, кто-то свистнет.
тебе? иль мне? я не пойму.
нельзя от чьих-то слов отмыться,
я в грязи из фонем умру.

и в юбку — чья-то грех-ладонь,
а я из пластика — не откусить.
и я стою, и город ни причём.
я свою честь сама должна казнить.

и подойдут, и скажут "улыбнись",
зашепчат, что фигура хороша.
а я с домашкой, булочкой и мне
здесь их позиция последняя важна.

а он в витрине. смотрит словно сквозь,
и он не видит, как цветут леса.
не знает дружбы, счастья и тоски,
ему его рубашка хороша.

так, осознание заполнит ум.
и между нами стены из стекла.
я протяну ему ладонь свою,
и перед нами — шёпот и глаза.

моя витрина — город мой родной.
не скрыться, вот обитель зла.
мой манекен! похоже, что
рубашка сшита для меня.