Пароходик с петухами... О. Мандельштама

«Пароходик с петухами…» - «третий сон-сказка», еще одно «темное» стихотворение О.Э. Мандельштама.

    Последний подступ к пониманию этого стихотворения я нашел у Марины Бобрик «Летняя сказка. Стихотворение Осипа Мандельштама «Пароходик с петухами...» (1937)», желающие могут почитать Лекманова, Олега Андершановича  (2013): «„Я говорю с эпохою...“ Газетный фон стихотворений Мандельштама 1930-х годов», Успенского, Павла / Файнберг, Веронику  «К русской речи: Идиоматика и семантика поэтического языка О. Мандельштама». Москва: Новое литературное обозрение. 2020

    Для ознакомления с тем, как понимается стихотворение «Пароходик с петухами…» приведу пространные выдержки из эссе 2016 года  победителя конкурса, объявленного «Новым миром» ко дню рождения Осипа Эмильевича (только одна работа, иначе я утону «в разноголосице девического хора» и вас за собой на дно утяну).

    Автор эссе «Лань чувствует» Татьяна Александровна Касаткина — российский филолог, культуролог, религиовед, писатель.  Специалист в области теории культуры, теории литературы, философии, религиоведения, творчества Ф. М. Достоевского, русской литературы XIX—XXI веков. Доктор филологических наук.

    Солидно. Да и журнал «Новый мир» когда-то если не самый авторитетный, то самый «толстый».

    Итак: «Трудность для читателя поздних мандельштамовских стихов вызвана, на мой взгляд, только одним обстоятельством – непривычной точкой, из которой говорит поэт. <…>

    (Цитируются «Волны» Б. Пастернака)

    <…> Гениальный мандельштамовский старший современник Франц Марк мечтал написать картину «Лань чувствует». Мне мандельштамовская точка видится каким-то образом аналогичной той, из которой писал бы свою картину Франц Марк. <…>
Предмет перестает быть объектом созерцания, он становится субъектом объятия, соития (которое и есть познание – познание по причастности), вследствие чего все происходящее предстает в образе – но в частичном образе – так себя мы можем увидеть извне лишь частью (если не использовать зеркало); так того, кого обнимаем, мы не можем рассматривать целиком – но зато мы можем услышать, как стучит его сердце. Противостоящие друг другу поэт и реальность перестают отражаться друг в друге (а именно объективирующее отзеркаливание и позволяет нам построить свой целостный образ и воспринять целостный образ отъединенного объекта) – но, вместе с тем, они перестают и друг другу противостоять.
    И вот если читателем эта точка нащупана – мандельштамовские образы становятся, во-первых, очень опознаваемыми, а во-вторых – почти навязчиво реалистичными. При этом смыслы торчат из них, примерно как плоскости из образов Франца Марка – дивных граненых алмазов, где каждая плоскость – встреча, пересечение, сдвоенное (строенное, счетверенное) присутствие ранее закрытых друг для друга пространств».

    Не получилось у меня сократить столь глубокосодержательный текст.  Я так понял, что торчащие как у Франца Марка, смыслы позволили Татьяне Александровне Касаткиной раскрыть в Мандельштаме что-то особенное, что потянуло на премию журнала.

    Я только свою ремарку вставлю о том, что смыслы Мандельштама торчат не из мыслящей лани гениального старшего современника Мандельштама Франца Марка, а из «Сумерек богов» Фридриха Ницше:
 
    «Эта мозаика слов, где каждое слово как звук, как пятно, как понятие, изливает свою силу и вправо, и влево, и на целое, это minimum объема и числа знаков, это достигаемое таким путем maximum энергии знаков – все это в римском духе и, если поверят мне, аристократично par excellence».

    Очевидно, что именно этот пассаж Ницше завуалированно цитировал О.Э. Мандельштам в «Разговоре о Данте» ( а о Франце Марке О.М., может, и знать не знал):

    «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку».

    «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает. Эрудиция далеко не тождественна упоминательной клавиатуре, которая и составляет самую сущность образования».

    Зачем понадобился Франц Марк? Чтобы «чувствующую лань» к Мандельштаму привязать? А как же принцип Оккама: Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem. (Не множить сущность свыше необходимости)?

    Однако, что-то неладное завелось  в области теории культуры, теории литературы, философии, религиоведения, творчества Ф. М. Достоевского, русской литературы XIX—XXI веков.

    И что открылось Татьяне Александровне Касаткиной, когда «противостоящие друг другу поэт и реальность перестали отражаться друг в друге»?

    «Очевидно, и, кажется, всеми толкователями отмечено – сначала это сон».
(Во как! Ещё один сон! Толкователи, значит, отметили, ну-ну… Читаем дальше.)

    «Поэт – петух».
    Тут горячо, но всякий ли поэт – петух?
    Николая Гумилева К.Чуковский сравнивал с павлином: «Длинный, деревянный, с большим носом. С надвинутым на глаза котелком… В нем было что-то павлинье: напыщенность, важность, неповоротливость. Только рот был совсем мальчишеский, с нежной и ласковой улыбкой».  А в птичнике самого Мандельштама ещё и попугаи значатся.

    Так кто эти петухи – «глашатаи новой жизни»?

    «Дальше в том же сне подвода с битюгами (конечно, аллюзия и на Достоевского и на Некрасова, а, пожалуй, что и на Ницше, обнявшего лошадку, избиваемую извозчиком за то, что не могла стронуться с места – и замолчавшему после этого навсегда (обнявшего лошадь – и утратившего петушиную способность петь и прогонять тьму)) – так вот, подвода – не движется. <…> Волен голос поэта – но неподвижно его тело (лошадь – древнейший символ тела человеческого). Волен поэтический дух – но неподвижно тело страны».

    Там еще полторы тонны воздуха «словно» давят на землю, мешают двигаться битюгам…
    Отказываюсь понимать. Разве Иосиф Виссарионович еще не выхолостил поэтический дух?

    А дело оказывается в том, что: «Воздух – незаметное, но незаместимое условие существования. Воздух не небо – на небе Господь и ангелы Его, на небе – петушиная свобода, в воздухе – духи злобы поднебесныя. Те, против которых не попрешь (незаместимое условие существования, тяжесть и давление воздуха – как и давление взгляда Москвы; под тяжестью воздуха и под тяжестью взгляда замирает подвода с битюгами, не справляется и народ (ломовые лошади), который тянул всегда…)»
 
    Мдя… Но Ницше упомянут. Поставлю галочку. Зачет.

    «Господь», «ангелы Его», «духи злобы поднебесья» – я точно о Мандельштаме читаю?

    «Паяльные звуки – это, конечно, радиоприемник (это тогда вообще неотделимые друг от друга понятия: приемники ломались часто – а чинили их паяльниками, проводки соединяли, контакты... я в этом не сильна, но поскольку мама радиоинженер – я зрительно помню с малолетства – где приемник – там и паяльник)».

    Мама радиоинженер –  трогательно. Проникся, слезу смахнул. Где паяльник, там и приемник, а где приемник, там и Мандельштам с наушниками.  Железно! К толкователям и гадалкам можно не обращаться.

    (У кого-то в ЖЖ встретилось: паять – сваривать, сварка шипит, как радиопомехи в наушниках).

    Дальше приведу все, как есть в эссе:
    «Воздушная тяжесть была – здесь воздушные звуки – как бы из тяжести рождающиеся – и, возможно, эту же тяжесть и создающие. Это в каком-то смысле – одно и то же; тяжесть духов злобы – она теперь слышна, она и есть явь; а небесный пароходик – сон и мечта, но и одновременно – явней явного. Не даром с него все и начинается. Там поэт – петух – то есть птица, сражающаяся с нечистью и прогоняющая ее своим пением – а на земле поэт разве что – гусь (гусь – да хоть как главный символ «Арзамаса», что уж, конечно, помнил Мандельштам) – гусь, возможно, спасший Рим, солнечная птица, борец за свет, как и петух.
Но на земле, под давящей тяжестью (от которой свободны были петухи), сражаясь сам, шипением гусь встречает нападающих – и при этом буквально «выжимает» в землю шею (если кто-то это видел, он поймет, что это предельно точное описание движения – так, словно шея движется механически, от процесса шипения). Но – где паяльник – там и напильник (напильником зачищают контакты, прежде чем паять, напильник обеспечивает работу радио, он орудие – но и оружие этого радио), а напильники часто ломаются и их выбрасывают (пыльная деревенская крапива маркирует место – всегда – куда что-то выбрасывают; а место, куда выбрасывают – это место нечистое, преимущественно обитание духов злобы (хоть помойка, хоть кладбище – во всех языческих религиях, и в культурах, изживающих в себе христианство – тоже; у иудеев – безусловно). А у напильников острые концы, и если вот гусь так шипит, а там под ним – напильник – то он шею-то и пропорет, пока сообразит, что своей угрозой нападающему сам себя убивает.
Поэт – легкий петух в небе, тяжелый гусь на земле. Его небесная песнь свободна и неуловима, его земная песнь, как гусиный шип, кажется ему последней защитой, а становится – последним приговором. И пусть он этого еще не знает, но – чувствует».

    Короче, «думайте сами, решайте сами»...
 
    У Осипа Эмильевича : «Не изволил бы в напильник/ Шею выжать гусь», а у уважаемого доктора всевозможных наук: «– и при этом буквально «выжимает» в землю шею».

    То есть – вы слышите? – «Пароходик…»  не только плывет по небу, он дописывается и досочиняется Татьяной Александровной Касаткиной : гусь сражается, встречает нападающих  шипением, выжимает шею уже не в напильник, а в землю, добавляется нечистое с обиталищем духов злобы маркированное деревенской крапивой место, напильник вопреки, тексту и синтаксису произведения, оказывается под гусем  (в деревне 30-х годов железа ведь навалом под гусями валялось, выбрасывалось хоть на помойку, хоть на кладбище…)

    И опять непостижимое –  бывает, что и палка стреляет, – как титулованный научным сообществом  знаток Ф. Достоевского догадался о том, что гусь себя убивает?

    Чертовщина какая-то, но, хотите верьте, хотите – нет, здесь она угадала. Ко времени написания «Пароходика с петухами…» «гусь» действительно свел счеты с жизнью.

***

    «Пароходик с петухами…» одно из последних стихотворений О.Э. Мандельштама.
Срок воронежской ссылки закончился в мае 1937-го года. Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна  приезжают в Москву.

    «17 мая 1937 года Мандельштамы вернулись в свою московскую квартиру в Нащокинском переулке. В одной комнате жила Вера Яковлевна Хазина, мать Надежды Яковлевны. В другой за время отсутствия Мандельштамов обосновался – при личной поддержке генерального секретаря ССП Ставского – некто Костарев, ярый доносчик. Впрочем, стоило Мандельштамам вернуться, как он бесследно исчез. Они восприняли это как добрый знак и некоторое время тешили себя иллюзией, что теперь их оставят в покое.<…>
    25 июня Мандельштамов навестил сотрудник милиции с предписанием: покинуть Москву в течение двадцати четырех часов». (Ральф Дутли «Век мой, зверь мой»).

    Со слов Надежды Яковлевны Мандельштам 25 мая 1937 года поэт пережил сердечный приступ – после того, как бесплодно добивался встречи с генеральным секретарем Союза писателей СССР Владимиром Ставским. "Из Союза [он] бросился в Литфонд, - вспоминает жена, – и там на лестнице с ним случился припадок стенокардии. Вызвали скорую помощь и доставили [его] домой, приказав лежать".

    При выселении из квартиры у Мандельштамов планировался еще один сердечный приступ, Эмма Герштейн вспоминала: «О потере ориентации говорит, например, ее безумное требование инсценировки Осипом сердечного приступа, чтобы избежать высылки из Москвы. В инсценировке должна была по ее распоряжению принять активное участие и я (от чего я отказалась). Шел 1937 год, уже были арестованы Нарбут, Клычков, Бен Лившиц, Клюев, но Надя продолжала надеяться, что мои демонстративные вопли на улице произведут отрезвляющее впечатление на гэпэушников».
(Э. Герштейн «Мемуары»)

    Мандельштамы  вынуждены переехать за стокилометровую черту от Москвы в поселок Савёлово,  район г. Кимры. Предположительно здесь О.М. написал «Пароходик с петухами…», датированный 3 июля 1937 года.

    Напомню, что кодом для понимания некоторых «темных» произведений Осипа Эмильевича Мандельштама помогает знание творчества Фридриха Вильгельма Ницше, который просветил нас насчет «темноты» текстов:

    «К вопросу о понятности.
    Очевидно, когда пишут, хотят быть не только понятными, но и равным образом не понятными. Вовсе не является еще возражением против книги, если кто-то находит ее непонятной: возможно, именно это и входило в намерения ее автора – он не хотел, чтобы его понял “кто-то”. Всякий более аристократичный ум и вкус, желая высказаться, выбирает себе и своих слушателей; выбирая их, он в то же время ограждается от “других”. Здесь берут свое начало все более утонченные законы стиля: они одновременно держат на расстоянии, они сотворяют дистанцию, они воспрещают “вход”, понимание, как было уже сказано, - и попутно открывают уши тем, кто сродни нам ушами». (Ф. Ницше «Веселая наука»)

    Сам О.Э. Мандельштам писал так: «Изобретенье и воспоминание идут в поэзии рука об руку, вспомнить — значит тоже изобрести, вспоминающий тот же изобретатель. Коренная болезнь литературного вкуса Москвы — забвенье этой двойной правды. Москва специализировалась на изобретеньи во что бы то ни стало.<…> Здесь Маяковским разрешается элементарная и великая проблема «поэзии для всех, а не для избранных». Экстенсивное расширение площади под поэзию, разумеется, идет за счет интенсивности, содержательности, поэтической культуры. Великолепно осведомленный о богатстве и сложности мировой поэзии, Маяковский, основывая свою «поэзию для всех», должен был послать к черту все непонятное, то есть предполагающее в слушателе малейшую поэтическую подготовку. Однако обращаться в стихах к совершенно поэтически неподготовленному слушателю — столь же неблагодарная задача, как попытаться усесться на кол». (О.Э. Мандельштам «Литературная Москва» 1922 г.)

    Осип Эмильевич точно не изобретатель –  для него вспомнить значит изобрести, то есть от него мы не ждем чего-то нового, особенного, но писал он не для современников, Мандельштам по Ницше открывает уши тем, кто сродни его ушам.

    Попробуем услышать?

               Пароходик с петухами
               По небу плывет.
               И подвода с битюгами
               Никуда нейдет.

               И звенит будильник сонный –
               Хочешь, повтори:
               – Полторы воздушных тонны,
               Тонны полторы.

               И, паяльных звуков море
               В перебои взяв,
               Москва слышит, Москва смотрит,
               Зорко смотрит в явь.

               Только на крапивах пыльных –
               Вот чего боюсь –
               Не изволил бы в напильник
               Шею выгнуть гусь.

                3 июля 1937 года.

                Пароходик с петухами
                По небу плывет. (О.М.)

   С  Татьяной Александровной Касаткиной согласен – петухи, набившиеся в пароходик, – поэты.  Петух – глашатай новой жизни… Как там в оригинале?

                И на заре какой-то новой жизни,
                Когда в сенях лениво вол жуёт,
                Зачем петух, глашатай новой жизни,
                На городской стене крылами бьёт.

                «Tristia» (1918)

    В «Tristia» вол и петух, в «Пароходике» петухи и битюги. Думается, и там и там фигурируют сходные персонажи,  и они легко узнаваемы: новую жизнь, точнее разрыв с прошлым ради ускорения процессов развития (технического прогресса) провозглашали футуристы:

    «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности».
(«Пощечина общественному вкусу» 18 декабря 1912 года)

                Иногда мне кажется –
                Я петух голландский
                или я
                король псковский.
                А иногда
                мне больше всего нравится
                моя собственная фамилия,
                Владимир Маяковский.

        (В. Маяковский «Владимир Маяковский» 1913)

    В 1918-ом  В. Каменский вместе с Д. Бурлюком и В. Маяковским подписывают «Манифест Летучей федерации футуристов».

     Пароходик плывет в небе ещё и потому, что согласно приказу № 3 футуристы сформированы в эскадрильи:
                Приказ № 3
«Прочесть по всем эскадрильям футуристов, крепостям классиков, удушливогазным командам символистов, обозам реалистов и кухонным командам имажинистов».
                (В. Маяковский «Пятый интернационал»)

    Возникает, однако, вопрос: с чего это Осип Эмильевич вспомнил футуристов чье движение к 1937-му году давно отжило?

    Дора Израилевна Черашняя в монографии «Лирика Осипа Мандельштама – проблемы чтения и прочтения» пишет:

    «Как мы полагаем, речь идет о людях, о несчетном множестве людей, о массе погубленных жизней, о душах умерших: «Пароходик с петухами / По небу плывет». Сравним у Лермонтова в «Демоне»: «На воздушном океане / Без руля и без ветрил / Тихо плавают в тумане...». Напомним у Осипа Мандельштама: «И воздуха прозрачный лес / Уже давно пресыщен всеми...»

    Вот только у Лермонтова «на воздушном океане» ходят волокнистые стада неуловимых облаков, а у Осипа Мандельштама прозрачный лес воздуха «уже давно пресыщен всеми…» – завуалированная сборная цитата его кумира (предупреждаю, будет длинно):

    «Рождается слишком много людей: для лишних изобретено государство!
Смотрите, как оно их привлекает к себе, это многое множество! Как оно их душит, жуёт и пережевывает!»
 
    (Слышите: «Как парламент, жующий фронду,/ Вяло дышит огромный зал»?   (О.Э. Мандельштам «Рояль») )

    «Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и всё обращается у них в болезнь и беду!
    Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они выблёвывают свою желчь и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя.
    Посмотрите же на этих лишних людей! Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, – эти немощные!»

    «Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни.
Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей. О, если б можно было «вечной жизнью» сманить их из этой жизни!»
                (Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

    Коль скоро я упомянул Ницше, то приведу его высказывание о  петушином крике (кто его знает, может, его тоже припоминал Осип Эмильевич):

    «Мне жаль всего прошлого, ибо я вижу, что оно отдано на произвол, – отдано на произвол милости, духа и безумия каждого из поколений, которое приходит и все, что было, толкует как мост для себя!
    Может прийти великий тиран, лукавый изверг, который своей милостью и своей немилостью будет насиловать все прошлое – пока оно не станет для него мостом, знамением, герольдом и криком петуха».
                (Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

    Итак, движения футуристов давно нет, да и бывшие футуристы, из тех, что остались,  в 1937-ом каждый сам по себе, ушли в прошлое объединения «Гилея», «Центрифуга», ЛЕФ, РЕФ и даже  злосчастный РАПП почил, уступив место Союзу Писателей, а пароходик футуристов по небу все равно плывет…

    Сказка? Да нет, действительно, с 1936 года по Волге и Каме на линии Нижний Новгород – Пермь, Нижний Новгород – Рыбинск, Нижний Новгород – Астрахань перевозит пассажиров пароход «Василий Каменский», бывший «Казанец» (1905), «Князь Пожарский» (1911), «Агитатор» (1918), «Поэт Василий Каменский»(1939), где-то между 1936 – 1939 какое-то время – носил имя «Анри Барбюс».
https://russrivership.ru/public/files/doc1582.pdf

    Да, да, в честь того самого «золотушного грача» из «Цыганки» назван товаро-пассажирский пароход, и как бы ни иронизировал Осип Эмильевич, мол, «влез бесёнок в мягкой шерстке, но куда ему, куда…» пароход  по Волге ходил и был списан только в 1958-м году.

    Пароход(ик), бес(енок) – жалкие, мелкие… Избегая тонкостей терминологии психиатрии, замечу, что здесь мы наблюдаем примитивный механизм психологической защиты – обесценивание, – это как дразнилки в детской песочнице, где усматривается стремление умалить значимость «врага», принизить опасность от него исходящую, чтобы её не бояться.
Осип Эмильевич ревниво относился к славе, а футуристы откровенно рекламировали себя и своих друзей.
      
    В 1918 году Каменский был избран первым депутатом писателем в Московский городской Совет депутатов. Об этом времени вспоминал Луначарский: «Я помню тот зимний вечер, когда мы по сугробам — я, в то время нарком по просвещению, и Маяковский, ... шли с одного из таких собраний, где Маяковский, Бурлюк, Каменский и некоторые другие с успехом читали свои стихи. „Мне очень понравились стихи Каменского“, — сказал я. „Вася чудесный, парень, — ответил Маяковский, — я считаю его лучшим современным поэтом (помолчал). После себя, конечно. (Опять помолчал и прошел по снегу несколько шагов своими длинными ногами.) Только он другой. Весельчак, гармонист, песельник (новая маленькая пауза). Но конечно — будетлянин“» (Василий Каменский «Стихотворения и поэмы» М.-Л.. 1966 г.)

    Тогда же, в 1918-ом,  Василий Каменский первым из писателей Москвы был избран председателем Всероссийского союза поэтов. Он встречался с А. М. Горьким, А. В. Луначарским, дружил с талантливыми поэтами, художниками, композиторами, деятелями театра. Многое связывало его с В. Маяковским и В. Хлебниковым, Д. Бурлюком и Вс. Мейерхольдом, С. Прокофьевым и Евг. Вахтанговым…
    «Имя Василия Каменского звучало в публичных выступлениях высших партийных сановников. A.B. Луначарский защищал произведения Каменского от критики и высоко оценивал его место в советской литературе1. Н.И. Бухарин в выступлении на I Всесоюзном съезде советских писателей сделал отступление от печатного доклада и назвал Каменского «крупной поэтической величиной» . В 1933 г., когда отмечалось 25-летие творческой деятельности Каменского, популярность поэта была подкреплена официальными знаками внимания: государственными наградами, масштабными юбилейными мероприятиями, введением имени
1 Луначарский A.B. «Паровозная обедня» // Известия. 1921. 16 февр. С. 2; Луначарский A.B. В.В. Каменский. К 25-летию литературной деятельности // Известия. 1933. 26 марта. С. 3.
2 Бухарин Н.И. Поэзия, поэтика и задачи поэтического творчества в СССР // Литературная газета. 1934. 30 авг.»
(Антипина З.С «Литературная репутация и творчество В.В. Каменского в историко-культурном контексте 1920-1930-х годов»)

    Соперничавшие с футуристами имажинисты в своё время тоже  громко о себе заявляли.

    «На этот раз имажинисты во тьме ночной срывают таблички с названиями центральных московских улиц и развешивают новые таблички — с собственными именами.

    Когда изготовитель табличек с некоторым сомнением поинтересовался: «А в честь кого это улицы будут переименовывать?» — ему уверенно ответили: «Это красные партизаны, они освобождали Сибирь от Колчака!»
Петровка стала улицей имажиниста Мариенгофа, Кировскую забрал себе Николай Эрдман, Большую Дмитровку — Кусиков, Большую Никитскую — Шершеневич, а Есенин переименовал в честь себя Тверскую. Теперь она именовалась: «Улица имажиниста Есенина».

    Характерно, что поначалу Тверскую хотел получить Кусиков, напирая на то, что таблички выкупил он; но Есенин резонно ответил на это:
    — Зато я гений.»
          (Захар Прилепин «Обещая встречу впереди»)

    После отъезда Д. Бурлюка, ухода из жизни В. Хлебникова, В. Маяковского В. Каменский оставался одним из «последних могикан», популярным поэтом и драматургом, всегда имевшим широкую читательскую аудиторию, сохранившим свои творческие позиции будетлянина. В. Каменский был патриотом Уральской земли, всей Страны Советов, радовался успехам и переменам, которые происходили в городе и на селе, посвящал этому свои новые произведения. Одним словом, поэт продолжал бурлить, творить и оставаться «непромокаемым энтузиастом».
   
    О.А. Лекманов в «Ворованном воздухе» пишет: «Тем не менее Мандельштам, никогда не поддававшийся соблазну мелкого мщения, в 1930-е  годы восторженно отзывался о стихах уже погибшего Маяковского».

    «Никогда не поддавался соблазну мелкого мщения…»

    Но мстить по-крупному, поэт может только навсегда замолчав: как Пушкин, как Лермонтов, Гумилев, Есенин, Маяковский, Цветаева, – их молчание –  кара, –  это как если бы Б-г от нас отвернулся.
               
                Из ряда многих поколений
                Выходит кто-нибудь вперед.
                Предвестьем льгот приходит гений,
                И гнетом мстит за свой уход.
                (Б. Пастернак «Высокая болезнь»)

    Ахматова, Мандельштам, Пастернак пробовали молчать – не вышло у них.

    Чтобы восторженно отзываться о стихах упокоившихся (хоть Хлебникова, хоть Маяковского),  много великодушия не нужно: «а мне уж не на кого дуться и я один на всех путях» (О.М.) «любить умеют только мёртвых» (А. Пушкин). Мандельштам, имел обыкновение рассыпать колкости понятные только ему (и мне) так, чтобы последнее слово оставалось за ним.  Когда не хватает духу отомстить по-крупному, приходится расправляться с соперниками, отыгрываться, наиболее доступным способом – сочинением стихотворений. Если кого-то не устраивает понятие «мстил», давайте заметим его на «отдавал должное». О.Э. Мандельштам отдавал должное: Шершеневичу «как мертвый шершень возле сот…» («Грифельная ода»), Каменскому «и золотушный грач летает» («Сегодня ночью не солгу…»), Маяковскому «А в недорослях кто? Иван Великий…» («Сегодня можно снять декалькомании…»), Хлебникову «И дружи;т с человеком калека…» («Стихи о неизвестном солдате…»), Волошину «А с шеи каплет ожерелий жир…» («Внутри горы бездействует кумир…»), и много, много раз «отдавал должное» Цветаевой «И в спальню, видя в этом толк, Пускали негодяев…» («Увы растаяла свеча…»), « Почешется — и в цинковую ванну,— Изобрази еще нам, Марь Иванна!» («Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…»)…

    Ирония заключается в том, что создав из Осипа Эмильевича Мандельштама великодушного, совестливого благородного гранда, любители и исследователи его поэзии перестали понимать смысл его стихотворений.
 
    Я уже предлагал мандельштамоведам: «попробуйте отнестись к О.Э. Мандельштаму не как адепты к Непогрешимому, Гениальному и Легендарному, а как к когда-то живому человеку, как врачи к больному, наконец...»

    Случай О.Э. Мандельштама не уникален. Не хотите углубляться в психиатриею, читайте увлекательные книжки. «Иван III» Николай Сергеевич Борисов:

    «Осип ощущал себя избранником небес. Сознание своей исключительности в сочетании с острым чувством физической неполноценности рано испортили его характер. В его поведении высокомерие смешивалось со склонностью к самоуничижению. Он трусил – и впадал в ярость от собственной трусости. Поэтому его героизм всегда носил несколько истерический характер».

    Если кто не понял, я пошутил, предварив  психологический портрет Василия II  предложением: «Осип ощущал себя избранником небес».

    И ещё раз, попытайтесь понять состояние «больного» вернувшегося из воронежской ссылки в Москву где  Триумфальная площадь, проносившая с 1920-го до 1935 года имя М.П. Янышева, стала площадью Маяковского, Студенецкий, затем Гендриков переулок с того же 1935 года стал переулком имени Владимира Владимировича Маяковского, в 1936-м Надеждинская в Ленинграде стала ул. Маяковского,  улицы Маяковского появились в Ижевске (1934), словом, процесс пошел… В то время как Мандельштам  «бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил, /Время своё заморозил и крови горячей не пролил», и если когда-нибудь его именем  назовут улицу, то она будет под стать его фамилии кривой, ямой.
   
    Но то Маяковский – Архангел-тяжелоступ, а Каменскому даже умереть не пришлось, чтобы воплотиться в пароход, – достаточно было пустить слух, что он родился на пароходе, полетать на аэроплане и звонко поплевать на нелюдей. И отстроить усадьбу в виде парохода (Репин из своей дачи в Пенатах, отчего-то аэроплан сооружал).

    Мотивация написания стихотворения О.Э. Мандельштама, полагаю, понятна, как и происхождение пароходика:
 
                Окрыленные нас укрылят корабли
                Станем мы небовать, крыловать
                А на нелюдей звонко плевать.
         (В. Каменский «В летинных крылованиях…» 1914 г.)


                И подвода с битюгами
                Никуда нейдет. (О.М.)

   В этих строках О.Э. Мандельштама заключается его отношение к лошадям, коням, битюгам, кобылам, встречающимся в произведениях В. Маяковского, и к самому  Маяковскому.

                Пусть читатель простит,
                изложу по-своему:
                сокращая,
                изменяя
                в строчку
                некоторые события,
                явленные
                Маяковским.

    Октябрь пришел и за;лил огневой галоп, казалось, не взнуздает даже дым <…> Скакали и прямо, и вбок, и криво Крондштатом конь. На дыбы. Над Невою. Бедой Ярославля горит огнегривый. <…>Гора. Махнул через гору – и к новой. Бездна. Взвился над бездной – и к бездне. До крови в загривок огненный вцепившись мчался всадник.<…> Доскакиваем. Огонь притушен. Чадит мещанство. Дымится покамест. Но крепко на загнанной конской туше сидим, в колени зажата боками.
Сменили. Битюг трудовой. <…>Пойди битюгом Россию промеряй-ка!.. (В. Маяковский « IV Интернационал»)
    Все так и стоит столетья, как было. Не бьют – и не тронется быта кобыла. (В. Маяковский «Про это» 1923)
      
    Сравните: «Все так и стоит столетья, как было. Не бьют – и не тронется быта кобыла». (В.М.) с «И телега с битюгами никуда нейдет» (О.М.)
      
    Битюгом, ломовой лошадью Маяковский, по-видимому, представлялся многим. Он и по улице ходил не по тротуару, а по проезжей части, чтобы не сталкиваться с прохожими. «Мы любили встречать Маяковского на улицах Москвы. Ходил он часто не по тротуару, а по мостовой рядом с тротуаром».(Кукрыниксы «Владим Владимыч»)

    Встретились шумно и бурно. Бурлюк басил по-дьяконски: «Это и есть Владим Владимыч Маяковский, поэт-футурист, художник и вообще великолепный молодой конь…»
                (В. Каменский «Жизнь с Маяковским)
               
                Маяковскому

             Превыше крестов и труб,
             Крещеный в огне и дыме,
             Архангел-тяжелоступ –
             Здорово в веках, Владимир!

             Он возчик и он же конь,
             Он прихоть и он же право.
             Вздохнул, поплевал в ладонь:
             – Держись, ломовая слава!

             Певец площадных чудес –
             Здорово, гордец чумазый,
             Что камнем – тяжеловес
             Избрал не прельстясь алмазом.

             Здорово, булыжный гром!
             Зевнул, козырнул – и снова
             Оглоблей гребет – крылом
             Архангела ломового.
         (М. Цветаева «Маяковскому» 1921)

    Перекличка О.М. с Маяковским никогда не прекращалась. Сравните:

               Дней бык пег.
               Медленна лет арба.
               Наш бог бег.
               Сердце наш барабан.
                ……………
               Зеленью ляг, луг,
               выстели дно дням.
               Радуга, дай дуг
               лет быстролётным коням.
             (В. Маяковский «Наш марш»)

          Мне с каждым днем дышать все тяжелее,
          А между тем нельзя повременить...
          И рождены для наслажденья бегом
          Лишь сердце человека и коня,
(О.Э. Мандельштам «Сегодня можно снять декалькомании…»)

    И это не аллюзии (с Достоевским, Некрасовым или с Ницше) – это полноценный диалог равновеликих поэтов. Правда, чтобы слышать его нужен равновеликий слушатель.

                И звенит будильник сонный –
                Хочешь, повтори:
                – Полторы воздушных тонны,
                Тонны полторы. (О.М.)

    Здесь у О.М, будильник, как атрибут сна, как постель, подушка, одеяло, прикроватная тумбочка. О.М. не чуждался оксюморона. Замечено мандельштамоведами очевидное «гроз ведро». Но осталось без комментариев «Волны берегом хмелели» (О. Мандельштам «Вечер нежный. Сумрак важный» <1910>), однако мы знаем еще из Гомера о том, что море винопеное /виноцветное, следовательно хмелеть от волн должен берег. (Пример с морем я привел не только, чтобы поумничать – чтобы понимать Осипа Эмильевича, полезно изучить его приемы.)
   
    Когда знаешь, что будильник – это радиобудильник, становится понятным «хочешь, повтори» –  хочешь, повтори за тем, о чем твердит радио. А радио трубит о рекордах, которые тоже можно повторять, можно побивать
   
    Этот будильник возник из второй части поэмы В. Маяковского «Летающий пролетарий».

                Утро.

           Восемь.
                Кричит
                радиобудильник вежливый:
           «Товарищ –
                вставайте, не спите, ежели вы!..»
                ...............
            к самому
                карнизу
                подлетает дирижабль.

    Там дальше товарищ садится в дирижабль и отправляется на работу.

    В 1937-ом в гражданской авиации СССР было как минимум два  самолета, претендующих на «тонны полторы» грузоподъемности: трехмоторный (ПС-9) АНТ-9 – 1700 кг, а в 1937 г. начал эксплуатироваться (ПС-35) АНТ-35 на тот момент самый скоростной гражданский самолет в мире (10 пассажиров с грузом). Естественно, радио об этом достижении советской авиации «звонило» громко и на весь мир: «Хочешь, повтори [рекорд]!»


                И, паяльных звуков море
                В перебои взяв,
                Москва слышит, Москва смотрит,
                Зорко смотрит в явь. (О.М.)

    Из первой части поэмы В.В. «Маяковского летающий пролетарий»:
 
                Радио.

            Рабочих,
                крестьян
                и летные кадры
            приветствуют
                летчики
                первой эскадры.
            Пусть
                разиллюминуют
            Москву
                в миллион свечей.
                ………………
            «Рабочие!
                Товарищи и братья!
                ……………
            Спаяйтесь
                с нами
                в одну солидарность.
            В одну коммуну –
                без рабов,
                без господ!»

    Итак, паяльные звуки это не шипение паяльника, а радиоголос Москвы (с неба), которая, зорко  глядя в явь, призывает рабочих Америки к спайке с нами в одну солидарность.

    Перебои именно бои, а не какие-то технические сбои. В поэме «Летающий пролетарий» описаны воздушные сражения будущего. Именно эта поэма, а не какое другое произведение, была взята Осипом Эмильевичем, как скелет, за основу  «Стихов о неизвестном солдате».

    В то время «зоркие» эпитет летчиков не нуждающийся в пояснении, вспоминаем «зоркость яворовая» (О.Э. Мандельштам «Стихи о Неизвестном солдате») –  именно из явора набиралась конструкция первых аэропланов.


                Только на крапивах пыльных –
                Вот чего боюсь –
                Не изволил бы в напильник
                Шею выгнуть гусь. (О.М.)

   Возвращаемся к Василию Каменскому:

                Что моя жизнь — или буду крапивой,
                Или журчьем истекая журчать —
                Сердце ответит вселенной ретиво:
                Дело мое — отвечая — рычать.
                (В. Каменский «Пью»)

    Вспоминаем его «Молитву»:

                Господи
                Меня помилуй
                И прости.
                Я летал на аероплане.
                Теперь в канаве
                Хочу крапивой
                Расти.
                Аминь.
         (В. Каменский «Моя молитва» 1916 г.)

    Опять к Маяковскому:

                А мы
                не деревообделочники разве?
                Голов людских обделываем дубы.
                Конечно,
                почтенная вещь – рыбачить.
                Вытащить сеть,
                В сетях осетры б!
                Но труд поэтов – почтенный паче –
                людей живых ловить, а не рыб.
                Огромный труд – гореть над горном,
                железо шипящее класть в закал.
                Но кто же
                в безделье бросит укор нам?
                Мозги шлифуем рашпилем языка.
          (В. Маяковский «Поэт рабочий» 1918 г.)

    Рашпиль (нем.  Raspel, от raspeln — скрести) — напильник с самой крупной насечкой для опиловки, главным образом, мягких металлов и древесины.

   И опять В. Маяковский из поэмы «V Интернационал»:

                Внимание!
                Начинаю.

                Аксиома:
                Все люди имеют шею.

                Задача:
                Как поэту пользоваться ею?

                Решение:
                Сущность поэзии в том,
                чтоб шею сильнее завинтить винтом.
                ...........
                Я дней не считал.
                И считать на что вам!
                Отмечу лишь:
                сквозь лиловую хвою,
                когда отшумевши с лесом мачтовым,
                леса перерос и восстал головою.
                Какой я к этому времени –
                даже определить не берусь.
                Человек не человек,
                а так –
                людогусь.


    Дополнительные смыслы:

    гусь – шептун (то есть наветчик;

    дикий гусь – эмигрант, наемник;

    гусак – Г-образное навершие, железной ограды, штырь.
    То есть «гусак» сам по себе уже что-то металлическое, возможно, заостренное.


    Смысл понятен. Осип Эмильевич боится, что Каменский заменит покойного «людогуся» Маяковского, и, следуя рекомендации последнего, вытянув  из своей крапивы шею в рашпиль станет шлифовать людских голов дубы и ловить живых людей, а не рыб.

    Что-то отвратительное, антипатичное мерещилось Осипу Эмильевичу в поэте, романисте, драматурге, актере, живописце, авиаторе, охотнике, ораторе, пропагандисте, путешественнике Василии Каменском — во всех этих обличиях остававшимся самим собой — «непромокаемым энтузиастом», человеком, страстно увлеченным потоком жизни, поисками полноты и радости бытия.   

    (Характеристика В.Каменского приведена из вступительной статьи Н.Л. Степанова к тому Василий Каменский. Стихотворения и поэмы МОСКВА-ЛЕНИНГРАД • 19 6 6)

                Конец «третьего сна» Осипа Мандельштама.


    Чтобы закрыть тему с Каменских кратко разберу шесть первых строк «Влез бесенок в мокрой шерстке…»

                Влез бесенок в мокрой шерстке —
                Ну, куды ему, куды? —
                В подкопытные наперстки,
                В торопливые следы —
                По копейкам воздух версткий
                Обирает с слободы... (О.М.)

    То, что Василий Каменский действительно первый поэт-авиатор – факт неоспоримый.  То, что он родился на пароходе на реке (оттого и в мокрой шерстке) мы тоже знаем. Каменский называл себя непромокаемым энтузиастом, на что О.Э. Мандельштам (как и в «Неправде») отреагировал реверсией - мокрый. Пишут, что Каменский умел читать свои стихи, как никто другой, разыгрывая настоящее представление. Сами же стихи не были гениальными:

                А если я — Поэт поющий —
                Взобрался легким на Парнас,
                Но я весной — для всех цветущий,
                И мне тоскливо жить без вас.
           (В. Каменский «Пью за Кавказию» 1916г.)

                Всегда настроенный для песен,
                Всегда для всех я верный друг,
                Я весь безоблачно неБЕСен,
                Я горизонтный мирокруг.
                ................
                Из жизни создал я поэмию,
                А из поэмии — стихи,
                И стал подобен солнцегению
                И композитором стихии.

                Быть может, Первый в Современности
                Из мастеров я сам Московский,—
                И даже тают в удивленности
                Давид Бурлюк и Маяковски
                ................
                И все завидуют взволнованно —
                Недосягаемая роль —
                Я без короны — коронованный,
                О поэтический король.
           (В.Каменский «Моя карьера» 1916 г.)

                Бежим, гыт, мамка,
                Со всех ног,
                Куды зовет меня,
                На стан,
                Болотников Иван
     (В. Каменский «Иван Болотников» 1931-1934 гг.)

   Всего-то раз у Каменского это «куды» промелькнуло, а Осип Эмильевич засек. Трудно не согласиться с Мандельштамом в оценке стихов Каменского, то ли оставил след, то ли наследил – не лучшее из Северянина и Маяковского.

    Почему копытца и бесенок я уже писал, разбирая «грифельную оду». Повторюсь.

                Из Хлебникова:

                Кто меня кличет из Млечного Пути?
                [А? Вова!
                В звезды стучится!
                Друг! Дай пожму твое благородное копытце!]
              (В. Хлебников «Ну, тащися, Сивка…» 2 февраля 1922)

    Само копытце из Ницше: «Моя нога – чертово копыто; ею семеню я рысцой через камень и пенек, в поле вдоль и поперек, и, как дьявол, радуюсь всякому быстрому бегу».
(«Так говорил Заратустра» Ф. Ницше)

    «По копейкам воздух версткий / Обирает с слободы...» –   требует пояснения:

                Чтоб вам
                уподобиться
                детям птичьим,
                в гондолу
                в уютную
                сев, –
                огнем вам
                в глаза
                ежедневно тычем
                буквы –
                О. Д. В. Ф.
                ...................
                Рабочий!
                Крестьянин!
                Проверь на ощупь,
                Что
                и небеса –
                твои!
                Стотридцатимиллионною мощью
                желанья
                лететь
                напои!
            (В. Маяковского «Летающий пролетарий» 1925 г.)

                Ласковый голос:
                «Купите открыточки,
                пожертвуйте
                на воздушный флот!»
                (В. Маяковский «Ух, весело!» 1924 г.)

    Маяковский как мог содействовал добровольным сборам на развитие авиации и обучению летного состава.

    Воздух здесь версткий, от слова сверстать агитационный призыв.

    О. Д. В. Ф. – Общество друзей воздушного флота. Первая массовая общественная организация в СССР, с 1925-го Авиахим СССР, с 1951 ДОСААФ СССР, – организация давшая путевку в небо множеству героев Советского Союза… И Гагарину.
Василий Каменский тоже агитировал и пропагандировал на реч.флоте.

    Осип Эмильевич Мандельштам себе не изменяет – брюзжит, мол, в подкопытные наперстки обирают слободу. Опять пушки вместо масла, как и в случае вместо хлеба - еж брюхатый.

    Мне вспомнился плакат одного украинского художника: огромная, как ракета, колбаса взлетала в космос. На фоне ночного неба белые комочки жира смотрелись особенно аппетитно, так и облизываешься, представляя нежный солоноватый жирок под сухой коричневой кожурой. Колбаса стояла на столбе пламени, обгорая, покидала алчущих. „Подать сюда обещанное!“ - кричит художник с плаката, оценивая всё сущее мерами не съеденной колбасы, не выпитого кефира, пролитых сливок. Украинский плач по загубленному понапрасну добру.


                К О Н Е Ц "третьего сна-сказки"