***

Легенда о Навечище

Григорополисский сказ. Часть вторая, расширенная.

Когда Господь бросил зёрна Родитища в землю кубанскую, они проросли не только корнями вглубь, но и тенью — ввысь. И тень эта была особой: не от солнца, а от самой вечности. Она не падала на землю, а стояла столбом, как дым от неугасимой свечи, как тихий страж между миром зримым и незримым.

Увидел это старый Казак-Дед, что просил Тайну, и спросил:
—Господи, а это что за тень? Не от врага ли? Не предвестник ли беды?

— Это не тень, — ответил Господь. — Это Навечище. Когда Я дал вам Родитище — любовь к месту, боль разлуки, сладость дома — Я дал вам величайший дар. Но у каждого дара должна быть печать, чтобы его не разменяли на блестящие безделушки чужих земель, не продали за временное благополучие, не забыли в суете. Печать — не для того, чтобы запереть, а для того, чтобы сохранить суть.

И тогда Господь взял не пять, а семь сущностей:

1. Первое эхо первой молитвы, произнесённой на этом месте ребёнком, впервые осознавшим Бога.
2. Отблеск последнего взгляда павшего здесь воина — не ярость или страх в его очах, а тихая тоска по родному порогу, по тени вербы над колодцем.
3. Тишину между ударами сердца матери, ждущей сына с войны или с дороги — ту самую тишину, что громче любого крика.
4. Холодок забытой тропы, по которой больше никто не ходит, но которая помнит тепло босых ног.
5. Запах первой росы на целине и дым от последнего костра, покидаемого стойбищем.
6. Шёпот названий, данных этому месту разными народами и веками, сплетённые в один нерушимый звук.
7. И, наконец, само Время — не как безжалостный поток, а как память земли. Её терпеливое, послойное воспоминание.

И смешал это в чаше ночи, но не стал мешать до однородности. Оставил в этой смеси прожилки печали и крупинки радости, чтобы Навечище не стало бездушным истуканом. Получилась не материя, а присутствие. Не тело, а взгляд. Не голос, а слух. Не сила, а свидетельство.

— Навечище — это страж Родитища, — сказал Господь. — Оно не живёт и не умирает. Оно есть. Оно навечно причащено к этому месту, как ковчег к потопу. Оно — вечный свидетель всего, что здесь было, есть и будет. Оно не любит и не ненавидит по-человечески. Его чувство — память. Беспристрастная, всеобъемлющая, вечная запись.

Поэтому, казак:

· Когда в глухом лесу, на старом городище, ты вдруг чувствуешь на себе чей-то незримый, внимательный взгляд, но страха нет, а есть лишь ощущение, что ты не один, — это Навечище узнаёт тебя.
· Когда в полной тишине пустынного поля ветер доносит не звук, а значение, и ты будто слышишь старинную речь, смысл которой ясен сердцу, — это его голос, речь самой земли.
· Когда, стоя на пустыре, ты с закрытыми глазами видишь контуры давно сгоревшего дома, слышишь скрип колодца и смех детей — это его память, которой оно с тобой делится, ибо ты пришёл не с лопатой кладоискателя, а с открытым сердцем.
· Когда в песне, в тоске, в порыве к «невидимому храму» прорывается к сути — это ты пытаешься взглянуть в глаза самому Навечищу. И если оно узнает в тебе своего — хранителя, а не грабителя; сына, а не пришельца — оно может приоткрыть завесу. И тогда время сложится, как гармошка, и ты на миг увидишь всё слоями: и степь дикую, и сечь казачью, и сад цветущий, и боль войны — единым, живым полотном. Это и есть причастие.

Так и живут они неразлучно, триединой душой места:

· Родитище — чтобы мы любили это место всем сердцем, тосковали по нему и возвращались.
· Навечище — чтобы мы помнили его всей душой, чтили его раны и его славу, и боялись осквернить, ибо за нами наблюдает незримое око вечности.
· Сердцевина (Ядрище) — чтобы любовь и память, пройдя через нас, становились одним целым — жизнью, которая продолжается в нас и через нас. Чтоб мы не просто жили на земле, а врастали в неё, становясь новым звеном в этой бесконечной цепи.

Навечище — это не мистический ужас перед неведомым. Это благоговейный страх (трепет) перед вечностью родного клочка земли. Это высшая форма уважения, молчаливый договор между родом и местом: «Мы будем хранить тебя, а ты — помнить нас».

Оно — совесть ландшафта. И пока где-то стоит Навечище, это место не может стать безродным «никуда». Оно всегда — куда-то. Домой. К памяти. К себе.