Хлоя и пчела. Юлиан Урсын Немцевич

Предисловие переводчика

Юлиан Урсын Немцевич — фигура масштаба Карамзина или Жуковского, но в польской культуре. Поэт, драматург, историк, мемуарист, участник восстания Костюшко (1794), адъютант самого Костюшко, он провел годы в американской (1797–1802) и парижской (1802–1831) эмиграции, став свидетелем крушения независимой Польши. Немцевич писал исторические «Спевы» (Spiewy historyczne, 1816), политические комедии («Возвращение посла», 1791), мемуары о Вашингтоне, но именно в баснях — жанре, казалось бы, камерном — он достиг особой остроты и изящества.

Басня «Хлоя и пчела» (1808) написана в Париже, когда автору исполнилось 50 лет. Это период зрелого мастерства: Немцевич уже не агитатор, а наблюдатель человеческих нравов. В отличие от политических памфлетов, здесь нет гнева — только ирония, легкая, как жужжание пчелы, и меткая, как ее жало. Басня построена на классическом сюжете (ошибка — оправдание — прощение), но Немцевич вкладывает в него универсальную истину: лесть сильнее логики, а тщеславие — самый надежный адвокат обидчика.

Перевод стремился сохранить три качества оригинала: стремительность ритма (вольный ямб, близкий к ритмике оригинала, с преобладанием пятистопника), звукопись (тройная рифма «спешит — верещит — жужжит» передает комическую суматоху) и галантный тон XVIII века (архаизмы «речет», «питомица холма», «фимиам» воссоздают атмосферу эпохи, не превращая текст в музейный экспонат). Главная задача — чтобы басня не только поучала, но и развлекала, как это умел Немцевич.

Поэтический перевод с польского языка на русский язык выполнил Даниил Лазько:

 ХЛОЯ И ПЧЕЛА
Юлиан Урсын Немцевич.

Прелестна Хлоя, и свежа, и хороша
(Хоть в ласках и была коварная душа),
К полудню, спальню покидая,
Шла «на работу» — то есть к зеркалам.
Там, томно улыбаясь тут и там,
То губки сжав, то глазками играя —
Была ли радостью, печалью ли полна,
Случилась ли нежданная беда, —
Всё другу поверяла без стыда,
А другом — зеркало считала лишь она.

Вдруг пчёлка, дерзкая шалунья, к ней спешит.
«Эй, Бася! Кто-нибудь!» — тут Хлоя верещит, —
«Спасите! Чудище! Убьёт!» — а та жужжит
И прямо на губы садится.

Тут Хлоя — в обморок. Служанка мчится,
Готова пчёлку раздавить рукой...
«Помилуй! — молит та. — Грех неумышлен мой!
К чему тебе, скажи, мои мученья?
Я — малое творенье —
Уста мадам мне розой показались,
Румянцем их глаза мои прельщались...»

На эту речь, что слух ласкала,
Очнулась Хлоя, — боль пропала:
«Оставь её! — речёт. — Пусть с миром улетает!
С её словами всё во мне стихает...
Свободна будь, питомица холма...»

Ну что не простишь за щепотку фимиама?

19 октября 1808 г.

Примечания

Клое (Хлоя) — условное имя пастушки или красавицы в европейской буколической традиции, восходящее к античности (роман Лонга «Дафнис и Хлоя», I в. н. э.). У Немцевича Хлоя — не пастушка, а светская кокетка, что создает иронический контраст между «невинным» именем и поведением героини.

Бася — уменьшительное от Барбара (Варвара), типичное польское имя служанки. В оригинале упомянуты две служанки — Бася и Агатка, что подчеркивает суматоху.

«На работу» — к зеркалам — ирония Немцевича: для Хлои «работа» — это не труд, а кокетство перед зеркалом, главное занятие светской дамы.

Пчела — у Немцевича «trzpiot okrutny» (жестокая вертушка, легкомысленная шалунья). В переводе — «дерзкая шалунья», чтобы сохранить игривость, а не злобу.

«Letacych zapiedem» (летящая с разгону) — пчела оправдывается скоростью полета, из-за которой не успела разглядеть, что перед ней не цветок. Это важная деталь: ошибка непреднамеренная, что делает прощение логичным (хотя истинная причина прощения — лесть).

«Farba» (краска, румянец) — пчела хвалит не только форму губ (роза), но и цвет (румянец). В XVIII веке румяна были обязательным атрибутом аристократки, и их качество — предмет гордости.

«Kadzidlo» (ладан, фимиам) — метафора лести. Ладан использовался в церковных обрядах для воскурения, символизируя почитание. Здесь — ироническое уподобление лести религиозному ритуалу: Хлоя «поклоняется» комплиментам.

«Питомица холма» — вольный перевод, передающий галантную учтивость («niech sobie leci to stworzenie ploche» — пусть летит это пугливое создание). «Питомица холма» — поэтический перифраз для пчелы, живущей в улье на холме.

19 октября 1808 года — дата под оригиналом. Немцевич датировал многие свои тексты, что характерно для мемуариста, фиксирующего каждый момент изгнания.


Краткий словарь устаревших и книжных слов

Верещит — пронзительно кричит, визжит (от глагола «верещать»). Передает истерику Хлои.

Вняв — услышав, вняв (устар.). Высокий стиль, подчеркивающий торжественность момента «прощения».

Питомица — та, кого питают, выращивают; здесь — поэтический перифраз для пчелы как создания природы.

Речет — говорит (устар., высок.). Архаизм, создающий атмосферу XVIII века.

Фимиам — благовонное вещество для воскурения, ладан; перен. — лесть, похвала. Ключевое слово финальной морали.

Холм — здесь: место обитания пчелы (луг, пригорок с цветами). Поэтическая метонимия.

Шалунья — проказница, озорница. Снимает негативную окраску «злюки», сохраняя игривость.


Afterword: О переводе басен Немцевича

Переводить басни — значит балансировать между точностью и живостью. Немцевич писал для читателей, которые слышали эти тексты вслух в салонах, — басня должна была «играть» интонационно. Поэтому в переводе важны не только рифмы, но и ритмические переклички (например, тройная рифма «спешит — верещит — жужжит», имитирующая жужжание и крик), паузы (тире в строке «Тут Хлоя — в обморок»), восклицания («Эй, Бася!»). Архаизмы («речет», «вняв») не должны быть музейными — они создают дистанцию эпохи, но не затрудняют понимание.

Особая трудность — финальная мораль. У Немцевича она проста: «I coz sie nie przebaczy dla kadzidla troche» (И что не простится за немного ладана). Дословный перевод был бы невнятен. Вариант «Ну что не простишь за щепотку фимиама?» сохраняет вопросительную интонацию (читатель сам додумывает ответ: «Всё простишь!») и метафору ладана-лести. Это не перевод слов, а перевод эффекта — того, что Немцевич хотел сказать своим современникам и что остается актуальным сегодня.

Басни Немцевича — малая форма с большим содержанием. Они учат не морализируя, смешат не опошляя, критикуют не оскорбляя. В эпоху, когда Польша исчезла с карты, Немцевич сохранял достоинство — и учил этому читателя. «Хлоя и пчела» — урок о том, как легко мы прощаем тех, кто льстит нашему самолюбию. Урок, который не устарел за двести лет.


Оригинал:

(Польский текст приведён без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

KLOE I PSZCZOLA
Autor: Julian Ursyn Niemcewicz

Kloe piekna, hoza, ladna,
czasem w umizgach swych zdradna,
kolo poludnia, wychodzac z sypialni,
szla do roboty, to jest szla do gotowalni.

Tam sie wdziecznie usmiechajac,
sznurujac usta, mrugajac,
czyli to rozkosz, czy troskow doznala,
czy niespodziane nieszczescie przypadlo,
przyjacielowi swemu powierzala,
a ten przyjaciel bylo to zwierciadlo.

Raz pszczola, trzpiot okrutny, obcesem wypada.
„Basiu, Agatko!” — Kloe wola, dzwoni —
„Ach! niech mnie ktora od poczwary broni!”
Tymczasem pszczola na ustach usiada.

Kloe zemdla;a. Basia przylatuje
i biedna pszczole zagniesc sie gotuje...
„Przebog, miej litosc nad bledem”,
zawola robak, „na coz ci posluz;
zgon moj i meki? Lecacej zapedem
usta twej Pani zdawaly sie roza...
Ujeta farba...”

Na te slodka mowe,
zemdlona Kloe wraz podnosi glowe:
„Daruj” — rzekla — „biednej pszczole,
z jej mowa zaraz ustaly me bole...
Niech sobie leci to stworzenie ploche...”
I coz sie nie przebaczy dla kadzidla troche.

19/X 1808

Источник: Wikisource (https://pl.wikisource.org/wiki/Kloe_i_pszczola)

Литературный анализ оригинала басни «Хлоя и пчела» (польск. «Kloe i pszczola», 1808) Юлиана Урсына Немцевича

Басня «Хлоя и пчела» (польск. «Kloe i pszczola», 1808) Юлиана Урсына Немцевича — классический образец просветительской дидактики, где сатира на человеческое тщеславие облечена в изящную форму галантного анекдота. Немцевич (1758–1841), активный участник политической жизни Речи Посполитой, соратник Костюшко, в литературе прославился не только историческими «Спевами» и политическими комедиями, но и баснями в духе Красицкого и Лафонтена. Текст создан 19 октября 1808 года в парижской эмиграции и вошел в канон польской басенной литературы (см. «Antologia bajki polskiej» Ю. Эйсмонда).

Структура и форма

Басня состоит из 26 строк, организованных в свободные строфические блоки без жесткого деления, но с четкой композицией: экспозиция (портрет Хлои и ее привычки), завязка (появление пчелы), кульминация (обморок и угроза расправы), развязка (оправдание пчелы) и мораль (финальная сентенция). Метрика представляет собой вольный ямб с варьированием длины строки (от четырех до шести стоп), что придает повествованию естественную разговорную интонацию при сохранении ритмической организованности. Рифмовка парная (AABB), обеспечивающая стремительность и легкость, типичные для басенного жанра. Язык сочетает разговорную непринужденность с архаизмами («hoza», «umizgach», «poczwara»), характерными для салонного стиля эпохи. Короткие фразы и восклицания («Basiu, Agatko!», «Przebog!») создают эффект живой театральной сцены.

Тема и содержание

Центральная тема — всесилие лести и ее способность обезоруживать даже справедливый гнев. Хлоя, красавица «czasem w umizgach swych zdradna» (порой коварная в ласках), олицетворяет аристократическое тщеславие: ее единственный «друг» — зеркало, которому она доверяет все радости и беды. Пчела, налетевшая резко и дерзко, принимает губы Хлои за розу, что становится основой спасительной лести: «Ujeta farba» (обманутая краской, то есть румянцем). Физическая боль от укуса мгновенно забывается под воздействием комплимента — ироническая иллюстрация человеческой слабости перед похвалой. Басня демонстрирует, как лесть способна оправдать вред и обратить гнев в милость. Вторичные мотивы включают женское кокетство (сцена у зеркала как символ самовлюбленности), социальную иерархию (служанка Бася готова уничтожить «чудовище» по приказу госпожи) и контраст между внешней красотой и внутренней пустотой.

Стиль и художественные средства

Немцевич мастерски использует иронию и гиперболу: Хлоя падает в обморок от укуса крохотного насекомого, но мгновенно оживает от лести; пчела названа «poczwara» (чудовищем), что создает комический контраст. Метафоры («губы — роза», «зеркало — друг») формируют аллегорический план, где физическая реальность становится символом моральных пороков. Звукопись усиливает комизм: «Kloe wola, dzwoni» (Хлоя кричит, звонит) — шипящие и свистящие передают суматоху и истерику. Финальная мораль эксплицитна и афористична: «I coz sie nie przebaczy dla kadzidla troche» (И что не простится за немного ладана). Здесь «ладан» (kadzidlo) выступает метафорой лести, а риторический вопрос подчеркивает универсальность урока. Стиль балансирует между развлекательностью и дидактикой, оставаясь элегантным и доступным широкой аудитории.

Исторический и культурный контекст

Произведение отражает эпоху польского Просвещения, когда басня служила инструментом социальной критики. Немцевич, переживший крах Речи Посполитой (третий раздел, 1795) и находившийся в парижском изгнании, сохранял интерес к морализаторской литературе как средству сохранения национальной идентичности и просвещения соотечественников. Басня перекликается с мотивами Лафонтена (например, «La Cigale et la Fourmi») и античными образами (Анакреон писал о пчелах как символе любви и коварства), но адаптирована к польским реалиям: имена служанок (Бася, Агатка) укоренены в славянской традиции, а лексика («kadzidlo» — ладан как метафора церковного благовония и лести одновременно) отражает культурный код эпохи. В более широком смысле текст критикует фальшь межличностных отношений в аристократической среде, где внешний блеск и умение льстить важнее искренности и моральной твердости. Тема остается актуальной: власть комплиментов над разумом универсальна вне зависимости от эпохи и социального строя.

Общий вклад

Басня демонстрирует просветительский идеал рациональности, обличая человеческие пороки легким, не агрессивным тоном. Немцевич не осуждает Хлою с позиции морального ригоризма — он скорее смеется над ее слабостью, делая текст вневременным в критике тщеславия и самообмана. Произведение занимает почетное место в польской басенной традиции рядом с работами Красицкого и предвосхищает романтическую иронию Фредро. Изящество формы в сочетании с глубиной морального урока делает эту басню образцом жанра, способного одновременно развлекать и воспитывать, не теряя художественной ценности на протяжении двух столетий.