Капсула времени

Александр Омельяненко: Капсула времени
Александр Омельяненко вырос в снежной Кустанайской области — там, где зимой степь сливается с небом в единой белой пелене, а ветер поёт древние песни, перекатывая позёмку между замёрзшими колками. Его родное село Ливановка стояло на отшибе республиканской автотрассы: три сотни  дворов, восьмилетняя  школа с печным отоплением, хотя за время  службы была запущена уже современная средняя школа, магазин с вечно толпящимися бабами у  прилавка, и клуб, где ежедневно крутили кино, по субботам воскресеньям
Жизнь текла размеренно, по привычному кругу: школа — дом — работа по хозяйству. Но Саша с юности чувствовал — это не его предел.
После школы — армия. Служба в Советской армии стала для него первым серьёзным испытанием и одновременно школой жизни. Он научился ценить товарищество, терпеть холод и усталость, принимать решения в условиях, когда времени на раздумья нет.
Отслужив положенный срок, Александр вернулся в Ливановку с твёрдым намерением найти дело по душе. Но реальность оказалась прозаичнее мечтаний.
Работа в совхозе? Скучно и бесперспективно. Местная сельхозтехника.автобаза? Там уже десятое поколение механизаторов, и новичкам не рады. Даже в совхозном гараже, где он работал до армии, места для постоянного трудоустройства не нашлось. Саша понимал: чтобы реализовать себя, нужно уезжать. И он решился — отправился покорять Украину.
Кременчуг встретил его шумом железнодорожных составов, гулом заводских труб и запахом свежей краски с автомобильного завода. Город жил в ритме большого производства: утром — смена на КраЗе, вечером — гулкие разговоры в заводских столовых, а по выходным — прогулки по набережной Днепра, где ветер смешивал запахи речной воды и цветущих акаций.
Ознакомившись с положением дел, Александр быстро понял: здесь есть шанс. Как раз шёл набор в фабрично заводское училище №4 при Кременчугском автомобильном заводе — для отслуживших в армии условия были льготными. Это был билет в новую жизнь: теория по утрам, практика на производстве после обеда, а в перспективе — стабильная работа и жильё.
В первый же день, переступив порог приёмной комиссии, Александр испытал странное чувство: будто кто то невидимый подталкивал его вперёд. Он стоял в очереди, нервно теребя в руках документы, когда дверь распахнулась, и в помещение вошёл парень с открытым лицом и смешливыми глазами.
— Володька?! — вырвалось у Саши.
Перед ним стоял Владимир Кулик — его сослуживец по Ставрополю. Тот самый, с кем они делили казарму, вместе лечились в санчасти и мечтали о будущем за кружкой больничного чая. Встреча была настолько неожиданной, что оба на мгновение замерли, а потом расхохотались, хлопая друг друга по плечу.
Но это было только начало. Когда Александр получил список своей учебной группы, он едва поверил глазам: среди фамилий значился ещё один знакомый — парень, с которым он служил на Дальнем Востоке. Судьба словно нарочно свела их здесь, в незнакомом городе, вдали от родных мест.
«Ну и дела! — думал Саша, глядя на списки. — Я из Казахстана, они с Украины… А встретились вот так, случайно».
Эта встреча стала для него не просто удачей — она дала ощущение опоры. В чужом городе, где всё было непривычным и незнакомым, рядом оказались люди, которым он мог доверять. Те, кто знал его не как «приезжего», а как Сашу — надёжного товарища, готового подставить плечо в трудную минуту.
Учебный распорядок был жёстким, но справедливым. До обеда — лекции в училище: чертежи, схемы двигателей, правила техники безопасности. После — практика на заводе. Александр с удивлением обнаружил, что ему нравится эта рутина: запах машинного масла, звон металла, ощущение, что каждая деталь — часть огромного механизма, который он помогает создавать.
Иногда, стоя у штампа, он вспоминал родное село, заснеженные поля и тихий дом. Но теперь это были не тоска по прошлому, а скорее тёплые воспоминания, которые придавали сил. Он знал: впереди — долгий путь, но теперь у него есть команда, цель и шанс стать тем, кем он всегда мечтал быть.

Кременчуг встретил Александра неласково. Прибыв поздним вечерним поездом, он оказался на привокзальной площади — пустынной, продуваемой резким декабрьским ветром. Фонари отбрасывали тусклый жёлтый свет на мокрый асфальт, где в лужицах отражались неоновые вывески редких круглосуточных ларьков.
«И где теперь искать ночлег?» — с тревогой подумал Саша, сжимая ручку чемодана. Билеты он купил в последний момент, о жилье не позаботился.
В здании вокзала пахло кофе из буфета, мазутом и сыростью. Александр присел на жёсткую деревянную скамью в зале ожидания. Рядом дремали какие то люди с сумками, в углу громко спорили двое мужчин в рабочих куртках. Часы на стене показывали полночь.
Он расстелил на скамье газету, положил под голову сумку — вышло подобие постели. Но сон не шёл: то будили объявления по громкой связи, то холод пробирался под пальто. К пяти утра Саша окончательно замёрз и отправился бродить по просыпающемуся городу.
Ранний Кременчуг оказался совсем не таким, как вчерашний вечерний. По улицам уже сновали троллейбусы, грохотали грузовики, везя на завод смену рабочих. На перекрёстках дымились ларьки с горячими пирожками, а из репродукторов на столбах лилась бодрая утренняя музыка.
Александр шёл, вертя головой:
• пятиэтажные сталинки с балконами, заставленными ящиками с рассадой;
• широкие проспекты с тополями вдоль тротуаров;
• вывески «Булочная», «Перукарня», «Универмаг» — всё ещё с советскими шрифтами;
• толпы людей в одинаковых плащах и шляпах, спешащих на работу.
Город жил своей размеренной жизнью, и Саша чувствовал себя здесь чужим — маленьким человеком в огромном механизме.
С утра он отправился обходить общежития при заводе. В приёмной Кременчугского автозавода ему весело  ответили: тебе повезло, ты заселен самое лучшее общежитие завода ..квартирного типа, будешь жить как дома.
Учёба в фабрично заводском училище при Кременчугском автозаводе и вправду оказалась лихой — совсем не такой, как в обычных училищах. Для парней, отслуживших в армии, здесь действовали особые правила: жёсткая дисциплина на производстве сочеталась с невиданной для студентов свободой вне стен училища.
Стипендия: «гуляй — не хочу!»
Главное, что сразу бросалось в глаза, — стипендия в 115 рублей. Для середины 1970 х это были серьёзные деньги:
• в три раза выше, чем у студентов вузов;
• почти половина зарплаты начинающего рабочего;
• сумма, на которую можно было:
o снимать комнату в частном секторе;
o каждый день обедать в заводской столовой;
o покупать модную одежду и пластинки;
o ходить на танцы и кататься на лодках.
Парни быстро смекнули: если жить скромно, остаток можно откладывать — а значит, появилась реальная возможность встать на ноги без помощи родителей.
В группе Саши почти все были «армейскими» — это создавало особую атмосферу. Уже через неделю все перезнакомились, а к концу месяца образовались прочные компании. Правила были простые:
1. Взаимовыручка. Если у кого то кончались деньги, скидывались «на пропитание».
2. Общие праздники. Дни рождения отмечали всем скопом: варили глинтвейн в общежитии, пели под гитару.
3. Защита своих. Если кто то из «чужих» пытался задираться, вступались всей группой.
Особенно крепко держались вместе те, кто служил в одном регионе: Саша с Володей Куликом и ещё парой ребят из Полтавской области Володей Павленко ,Васей Сидяком ч,асто собирались по вечерам, вспоминая армейские байки.
С такими деньгами и компанией жизнь била ключом. Вот чем заполнялись выходные:
o Вместе с постоянными работниками автозавода отдыхали на островах Днепра,
o плыли до островов, где жарили шашлыки;
o по вечерам возвращались под звёздным небом, распевая песни.
2. Отдых в «Зелёной дубраве»
o заводской парк с беседками и танцплощадкой;
o здесь играли самодеятельные ансамбли, а по субботам устраивали кинопоказы под открытым небом;
o парни приносили термосы с чаем, девушки — пироги.
3. Танцы у гостиницы «Кремень»
o огромная танцплощадка на берегу Днепра;
o музыка — от «Песняров» до «Boney;M», которую крутили через мощные динамики;
o дресс код: брюки клёш, рубашки с широким воротником, у девушек — мини платья.
4. Первые дискотеки
o в клубе автозавода по пятницам устраивали «диско»: мигали цветные прожекторы, звучали зарубежные хиты;
o Саша впервые попробовал танцевать твист и «летку енку»;
o после дискотек гуляли до рассвета, обсуждая, кто кому понравился.
Стиль эпохи
Молодёжь завода старалась выглядеть «на уровне»:
• Парни:
o отращивали волосы «как у „Битлов“»;
o покупали джинсы на чёрном рынке;
o гордились армейскими ремнями и часами «Победа».
• Девушки:
o шили платья с расклёшенными юбками;
o делали высокие начёсы и носили яркие бусы;
o мечтали о туфлях на платформе.
На заводе к этому относились с усмешкой, но не запрещали: «Пусть веселятся, пока молодые!»

После смен компания часто собиралась в общежитии:
• пили чай из общего чайника, добавляя туда варенье «для настроения»;
• спорили о музыке: одни хвалили «Самоцветов», другие — запрещённый рок;
• писали письма домой, при свете лампы обсуждая, как описать эту бурную жизнь, чтобы родители не волновались.
Саша, глядя на друзей, думал: «Вот оно — настоящее. Не село, не армия, а своя, новая жизнь».
В тот пятничный вечер Дворец культуры Кременчугского автозавода сиял огнями, будто праздничный корабль посреди промышленного города. Большие окна первого этажа переливались жёлтым и розовым — внутри уже гремела музыка. У входа толпились парни в отглаженных рубашках и девушки в ярких платьях; кто то смеялся, кто то поправлял причёску перед зеркалом в вестибюле.
Саша пришёл с Володей Павленко и парой ребят из общежития. В кармане лежали все его 15 рублей стипендии — сегодня можно было не считать копейки.
— Ну что, земляк, идём завоевывать танцплощадку? — подмигнул Володя, поправляя воротник рубашки.
Внутри было шумно и жарко. В просторном зале с высоким потолком мигали цветные прожекторы, а на паркете уже кружились пары, были накрыты столы с легким спиртным и закусками, первые дискотеки были именно такие на автозаводе . Саша остановился у колонны, пытаясь привыкнуть к свету и музыке. И тут он её увидел.
Она стояла у окна, в лучах освещаемая большой люстрой фойе, пробивавшихся сквозь тяжёлые шторы лучи уличных фонарей. Длинное бирюзовое платье подчёркивало стройную фигуру, а волосы, уложенные в высокую причёску, блестели, как мёд. Девушка разговаривала с подругами, смеялась, а когда повернула голову, Саша поймал её взгляд — ясный, чуть насмешливый, будто она уже знала, о чём он думает.
— Кто это? — тихо спросил он у Володи.
— А, это Татьяна, — отозвался тот. — Из механического второго. Умная, между прочим. И танцует — закачаешься.
Через полчаса судьба сама подбросила шанс. Во время медленного танца, когда пары придвинулись ближе, Саша нечаянно задел Таню плечом. Она обернулась, на мгновение замерла, а потом улыбнулась:
— Ты бы ещё в стену врезался, — пошутила она, но без злости.
— Извини, — Саша почувствовал, как горят уши. — Я не специально.
— Да ладно, — она махнула рукой. — Ты ведь из училища? Новый набор?
Они разговорились. Таня  оказалась не только красивой, но и остроумной: рассказывала, как на работе спорит с инженерами о качестве деталей, как мечтает научиться водить машину, как в детстве тайком читала взрослые книги в сельской библиотеке.
Когда заиграла «Песняры» — их новая песня, которую все ждали, — Таня  взяла Сашу за руку:
— Пойдём. Только не наступай на ноги, ладно?
Он старался. Они двигались в такт, и Саша вдруг понял, что не слышит музыки — только её дыхание, только стук своего сердца. В этот момент всё стало иначе: завод, училище, даже друзья — всё отодвинулось на второй план. Осталась только она — её улыбка, её глаза, её голос:
— Ты странный, — сказала Таня, когда музыка стихла. — Но мне нравится. Но я же не местный, у меня другая ментальность, я из Казахстана. Таня обрадовалась этому ,сказав- я тоже не местная я из Ростовской области, донская казачка.
Они вышли на крыльцо Дворца культуры. Вечер был тёплый, пахло цветущими акациями и речной свежестью. Таня  достала из сумочки платок, вытерла пот со лба:
— Устала. Но это был хороший вечер.
— Можно я тебя провожу? — решился Саша.
— Проводи. Только не вздумай рассказывать, как ты в армии картошку чистил. Я такое уже слышала.
Он рассмеялся:
— Тогда расскажу, как мы на лодке по Днепру плыли. Там было…
И он начал рассказывать — сбивчиво, с шутками, с преувеличениями. Таня слушала, иногда перебивала вопросами, а потом вдруг остановилась:
— Знаешь, ты не похож на остальных. Не такой хвастливый. Это подкупает.
До общежития Саша шёл, будто в тумане. В голове крутилось: «Она другая. Совсем другая». И вместе с этим пришло осознание: его планы — накопить на мотоцикл, съездить домой на праздники, перебраться в новую комнату — вдруг показались мелкими. Теперь ему хотелось совсем другого:
• чаще видеть её;
• слушать её смех;
• рассказывать ей о себе — по настоящему, без шуток;
• показать ей тот самый остров на Днепре, где они жарили шашлыки с ребятами.
Перед тем как зайти в общежитие, он обернулся на освещённый Дворец культуры. В окне четвертого  этажа мелькнул бирюзовый цвет — Таня. Она тоже смотрела вниз.
Саша улыбнулся.
Тёплый июньский день разливался над поймой — там, где неторопливо величавый Псёл, пройдя сотни вёрст сквозь леса и луга, наконец вливался в могучий Днепр. Вода здесь была особенная: псёловская — прозрачная, с песчаным отливом, а днепровская — густая, тёмно синяя, будто впитавшая всю глубину неба.
Они приехали на дизель поезде до полустанка
, дальше все пешком. Ребята  из разных цехов, порой даже не знавшие друг друга по именам, но Саша их оъеденил , сейчас смеялись, вытаскивали рюкзаки, раскладывали палатки на мягкой траве у берега.
— Эй, ребята, место тут — сказка! — крикнул Вася Яцко, заходя в воду по щиколотку.
— А рыба то! Видите, играет? — подхватил другой, указывая на серебристые вспышки у камышей.
Палатки вставали рядами — разноцветные, будто лоскутное одеяло: синие, зелёные, оранжевые. Кто то уже раздувал костёр, кто то резал хлеб и колбасу, кто то тащил из палатки  гитару и волейбольный мяч. Воздух наполнялся запахом дыма, жареной мяса и свежего ветра.
К вечеру огонь разгорелся вовсю. Пламя танцевало, отбрасывая рыжие блики на лица. Гитары зазвучали сначала робко, потом — уверенно, громко.
Пели всё:
• старые армейские;
• городские романсы;
• шуточные, где слова придумывали на ходу.
Кто то рассказывал, как в цехе «чуть не сварил сам себя», кто то вспоминал первую зарплату, кто то — как учился водить мотоцикл. Смех то затихал, то взрывался снова, и даже те, кто обычно молчал, сейчас улыбались, подбадривали, просили: «Ещё! Ну давай ещё!»
Таня сидела рядом с Сашей — в свете костра её глаза казались золотыми. Она не пела громко, но когда запевала, все притихали: у неё был тихий, но чистый голос, и песни получались такие, что сердце сжималось.
— Ты откуда такие знаешь? — спросил Саша, когда она закончила.
— Бабушка пела, — улыбнулась Таня. — Это же казачья песня, донская.
Он молча накрыл её руку своей. В этот миг не было ни цехов, ни смен, ни планов — только огонь, её пальцы, запах травы и далёкий крик птицы над рекой.
Наутро, после чая с печёными яблоками, кто то бросил мяч. Через пять минут уже делились на команды.
— Механика против сборки!
— Нет, лучше — северная бригада против южной!
Поле было неровным — то кочка, то ямка, но это только добавляло азарта. Мяч то взлетал в воздух, то катился в камыши, то влетал в воду, и тогда все с хохотом бежали доставать его.
Саша играл отчаянно — бежал, падал, вставал, кричал:
— Пасуй! Пасуй сюда!
Таня стояла у края, смеялась, хлопала в ладоши:
— Саша, ты как танк!
— Зато надёжный! — отвечал он, вытирая пот.
В конце концов счёт так и не подвели — просто устали, сели в траву, тяжело дыша, но счастливые. Кто то достал термос, кто то — бутерброды. И снова смех, шутки, «а помнишь, как ты…»
Солнце палило, и вскоре все потянулись к воде. Кто то нырял с берега, кто то осторожно входил, привыкая к прохладе.
— Вода — огонь!
— Да ты что, тёплая, как парное молоко!
Брызги взлетали, как алмазные брызги, смех разносился над рекой. Таня плыла легко, будто рыба, а Саша догонял её, хватал за руку, и они вместе падали в волны, выныривали, смеясь.
На берегу загорали — кто на полотенцах, кто прямо на траве. Кожа загорала быстро, ветер сушил волосы, а где то вдали гудел теплоход, и его гудок звучал, как голос другого мира — далёкого, городского, не их сегодняшнего.
В полдень разложили скатерти прямо на траве. На костре дымился котелок с ухой, рыбу им подарил лесник
,а также угостил медом и парным молоком, рядом — хлеб, огурцы, варёные яйца, сало, маринованный лук. Кто то принёс бутылку вина, кто то — водку.
— Ну, за отдых! — поднял кружку бригадир.
— За нас!
— За Псёл и Днепр!
Ели медленно, с удовольствием. Говорили меньше — больше слушали реку, шелест листьев, далёкие гудки. Кто то задремал в тени, кто то курил, глядя в небо.
Таня нарезала яблоки, раздавала всем. Саша смотрел на неё — на её загорелое плечо, на капли воды в волосах — и думал: «Вот оно. Сейчас. Здесь».
Когда солнце опустилось к воде, снова зажгли костёр. На этот раз — тише. Гитара звучала мягче, песни — задумчивее. Кто то затянул «Как молоды мы были», и все подхватили, не сговариваясь.
Над рекой повисла тишина — та, что бывает только на природе, когда город далеко, а вокруг — только вода, лес и звёзды.
— Завтра на работу, — вздохнул кто то.
— Ну и ладно, — ответил другой. — Зато сегодня было наше.
Саша и Таня сидели в стороне, у самой воды. Она прижалась к нему, он обнял её.
— Спасибо за этот день, — сказал он.
— Это тебе спасибо, — улыбнулась она. — Без тебя было бы не так…
И не нужно было слов. Река шумела, костёр трещал, где то вдалеке смеялись ребята. А у них — только тепло её руки и ощущение, что этот миг останется с ними навсегда.
 Что останется от этого дня
Не фотографии (хотя и они будут).
Не еда и выпивка.
Не игры и песни.
А:
• запах костра на одежде;
• песок в ботинках;
• след от загара на запястье;
• смех Тани, который он будет вспоминать на ночных сменах;
• ощущение, что они — не просто коллеги, а люди, которые могут быть собой.
Потому что природа не лжёт. И река не лжёт.
И этот день — был.
Выпускной день в фабрично заводском училище выдался солнечным и суетливым. В актовом зале Дворца культуры КРАЗ звучали торжественные речи, гремел оркестр, а на сцене один за другим поднимались ребята с дипломами. Когда Александр Омельяненко получил свою корочку, в зале даже раздались аплодисменты — не каждый выпускник удостаивался такого.
Ещё во время практики Саша предложил рационализаторское внедрение: упростил схему настройки инструмента для штамповки панелей. Идея родилась случайно — он заметил, как мастера тратят лишние минуты на калибровку, и подумал: «А если сделать фиксирующие упоры?»
Он набросал чертёж, показал старшему мастеру. Тот скептически хмыкнул, но разрешил испытать. Через неделю цех сэкономил три часа рабочего времени на одной операции. Комиссия, проверив расчёты, постановила:
«Присвоить Александру Омельяненко пятый разряд слесаря инструментальщика досрочно».
Это было неслыханно по тем временам: обычно новички годами шли к четвёртому, а пятый получали лишь опытные рабочие с десятилетним стажем. Саша стал местной легендой — о нём даже написали в заводской многотиражке.
По распределению Александр попал в рамно кузовной цех — сердце завода. Здесь, под грохот огромных прессов и визг металла, рождались скелеты - рамы будущих грузовиков.
Первое утро на новом месте он запомнил навсегда:
• Шум. Гул стоял такой, что разговоры приходилось вести криком.
• Жар. От прессов валил жар, как от печи.
• Движение. Рабочие сновали между станками, таскали заготовки, сверлили, клепали, проверяли.
• Ритм. Всё подчинялось биению огромного механизма: гудок — смена операции, звонок — перерыв, сирена — конец смены.
Старший мастер, седоусый Григорий Иванович, окинул Сашу оценивающим взглядом:
— Ну, «рационализатор», посмотрим, как ты в деле. Вон тот штамп — твой. Разберись с настройкой, а я через час проверю.
Саша кивнул, засучил рукава и приступил. Руки помнили училище, глаза цеплялись за детали.
Первые месяцы в рамно кузовном цехе Саша работал с азартом. Его идеи внедрялись, мастера хвалили, а в заводской многотиражке вышла заметка с фото: «Молодой рационализатор Омельяненко экономит время завода». Но не все радовались его успехам.
Виктор Дробов, слесарь шестого разряда с двадцатипятилетним стажем, смотрел на Сашу с плохо скрытой неприязнью. Всё раздражало:
• как легко парень находил общий язык с мастерами;
• как быстро разбирался в новых станках;
• как улыбались ему девушки из ОТК, когда он заходил с чертежами.
«Пятиразрядник выскочка», — цедил Виктор сквозь зубы, наблюдая, как Саша объясняет новичкам схему сборки.
В середине апреля Саше поручили ответственную операцию — настройку штамповочного пресса для новой партии козырька на кузов. Он потратил два дня на расчёты, подобрал инструменты, проверил крепления.
Утром перед сменой Виктор «случайно» задел ящик с калибрами — те с грохотом рассыпались по цеху.
— Ой, извини, — хмыкнул он, не поднимая глаз. — Нервы, знаешь ли.
Саша молча собрал инструменты. Но уже через час понял: калибры сбиты. На точных измерениях появились погрешности. Если запустить пресс, брак пойдёт сотнями деталей.
Он бросился к Виктору:
— Ты трогал мои калибры?
— А что, свои не признаёшь? — Виктор пожал плечами. — Может, сам перепутал.
Старший мастер Григорий Иванович, узнав о задержке, нахмурился:
— Омельяненко, ты же хвастался рационализацией! Почему простой?
Саша понимал: доказывать что либо бесполезно. Показал чертежи начальнику цеха.
Григорий Иванович изучил документы, вызвал Дробова:
— Это что за бардак?
— Да он сам накосячил! — вспыхнул Виктор. — Выскочка, которому всё на блюдечке…
Мастер не стал слушать. На доске объявлений появился приказ:
«За нарушение технологической дисциплины и срыв производственного графика слесарю В.;Дробову объявлен выговор. Контроль за калибровкой инструментов передать А.;Омельяненко».
Вечером, когда цех опустел, Виктор подошёл к Саше:
— Ну что, победил? Радуйся. Только знай: здесь не любят тех, кто лезет вперёд.
Саша вытер руки ветошью, посмотрел ему в глаза:
— Я не против тебя работаю. Я за завод. Если хочешь — давай вместе улучшать процессы. Нет — не мешай.
Конфликт не исчез, но изменился:
• Виктор стал осторожнее — больше не трогал инструменты, но бросал косые взгляды.
• Мастера начали доверять Саше сложные задания, видя, что он умеет защищать результат.
• Ребята из цеха — особенно новички — потянулись к нему: «Если Омельяненко отстоял своё, значит, и нам можно».
А через месяц Саша получил новое поручение: разработать систему хранения штампов  с персональной ответственностью. Идея родилась как раз после истории с Виктором.
Выйдя из цеха, Саша достал из кармана записку от Тани. Она писала:
«Ты опять про работу? Когда ты научишься отдыхать? Приезжай в субботу — у меня для тебя сюрприз».
Он улыбнулся, спрятал бумажку и пошёл к автобусной остановке. В голове крутились мысли:
• о новой системе хранения;
• о том, как убедить Виктора сотрудничать;
• о глазах Тани, когда она называет его «мой инженер».
Завод гудел за спиной, как живой организм. Где то там, среди прессов и станков, оставался нерешённым вопрос с Виктором. Но Саша знал: настоящая победа — не в том, чтобы сломать противника, а в том, чтобы сделать работу лучше несмотря ни на что.

Рабочий график был жёстким:
• Утро (6:00–16:30). Смена в цеху: настройка инструментов, контроль качества, мелкий ремонт оборудования.
• Вечер (17:00–21:00). Школа рабочей молодёжи — Саша решил закончить 10 класс, чтобы подать документы в Харьковский политех.
• Суббота воскресенье. Время для себя — и для Тани.
Таня работала на револьверном станке  соседнего цеха. Отдыхали на пляже Днепра, смеялись над тем, как оба перемазались в песке. С тех пор встречались каждую выходные:
• гуляли по набережной Днепра, где ветер трепал её волосы;
• ходили в кино на последние сеансы;
• пили газировку в кафе «Юность», обсуждая планы на будущее.
Однажды она спросила:
— Зачем тебе школа? Ты уже слесарь пятого разряда!
Саша пожал плечами:
— Хочу не только чинить, но и придумывать. Чтобы машины становились лучше.
Таня улыбнулась:
— Тогда я помогу с математикой. А ты мне — с физикой.
Через месяц Саша уже чувствовал себя в цеху как дома. Он:
• внедрил свой способ маркировки инструментов — теперь их не путали;
• предложил менять порядок операций при сборке рамы — это сократило брак на 15;%;
• научил новичков читать чертежи без помощи мастеров.
Григорий Иванович, поначалу относившийся к нему с подозрением, теперь говорил:
— Омельяненко, ты не просто руки, ты голова. Так держать.
В школе Саша сидел за партой с такими же рабочими — усталыми, но упорными. После смены глаза слипались, а в руках дрожали карандаши. Но он заставлял себя конспектировать:
• формулы по физике;
• правила русского языка;
• даты истории.
Учительница математики, Анна Петровна, часто подзывала его после уроков:
— Александр, у тебя аналитический склад ума. Подумай о заочном в институте.
Он кивал, но в мыслях был уже в цеху — там, где металл звенел под его руками, а будущее казалось не мечтой, а планом.
Сашу перевели в Управление инструментального производства.. он стал заниматься протяжками.. возил их на испытания
Так текла его жизнь:
• Понедельник пятница. Цех, школа, сон.
• Суббота. Прогулка с Таней, письмо матери, покупка книг.
• Воскресенье. Отдых, чтение, мечты о политехе.
Иногда, стоя у протяжного станка, Саша ловил себя на мысли: «Это и есть взрослая жизнь?» Но тут же улыбался. Потому что в ней были:
• гордость за свой разряд;
• радость от первых улучшений в цеху;
• тепло Таниных глаз, когда она говорила: «Ты сможешь».
И этого было достаточно.

В тот день Саша пришёл на смену раньше обычного. В проходной висело объявление — крупное, на красном фоне:
«Комсомольцы! Страна зовёт на стройку века! БАМ ждёт ваших рук!»
Набор добровольцев на строительство Байкало Амурской магистрали.
Приоритет — молодым рабочим с техническим опытом.
Условия: повышенная зарплата, жильё, льготы при поступлении в вуз.
Саша замер. БАМ… Это же где то на краю земли, среди тайги и морозов. Но в груди вдруг вспыхнуло: «А почему не я?»
Вечером он сидел в общежитии с Володей и ребятами из цеха. Разложили на столе карту, искали ту самую линию, что должна была пронзить Сибирь.
— Ты серьёзно? — спросил Володя, крутя в руках карандаш. — Бросить всё, уехать за СЕМЬ  тысяч километров?
— А что тут? — Саша обвёл взглядом комнату. — Цех, школа, вечера с Таней… Это хорошо. Но БАМ — это… — он запнулся, подыскивая слово, — масштаб.
Ребята молчали. Кто то кивнул, Роберт  усмехнулся: «Выскочка. Всегда ему мало».
На следующий день Саша подал заявление в комитет комсомола завода. Через неделю пришёл вызов:
«Омельяненко А. И. — утверждён. Выезд 12 февраля. Сбор у железнодорожного вокзалав Полтаве  в 8:00».
Она узнала обо всём последней.
— Саша, ты с ума сошёл? — Таня стояла у двери его комнаты, сжимая в руках сумку с книгами. — Ты даже не обсудил это со мной.
— Я сам только вчера решил, — он взял её за руки. — Это шанс. Понимаешь? Не просто работа, а… история.
— А я? — её голос дрогнул. — Я для тебя история или так, до отъезда?
Он не нашёл слов. Просто прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце.
— Пиши, — прошептала она, отстраняясь. — Каждый день. И вернись.
Утром 12 февраля  цех провожал его по своему:
• Григорий Иванович протянул руку: «Не забывай, чему здесь научился. И если что — возвращайся. Место сохраним».
• Виктор Дробов, тот самый завистник, молча положил в его сумку пачку карандашей: «На чертежи. И… удачи».
• Ребята новички вручили самодельный значок — из металлической стружки, в форме молота и серпа.
• Девушки из ОТК подарили блокнот с надписью: «Для твоих рацпредложений».
У ворот завода Саша обернулся. Гудели прессы в прессовом цеху, дымили трубы в сталелитейном , а на площадке у проходной толпились его товарищи. Кто то махнул рукой, кто то крикнул: «Не пропадай, Омельяненко!»
На вокзале собралось двадцать парней и девушек с заводскими значками. Все разные: кто то молча курил, кто то шутил, кто то листал путеводитель по Сибири.
Поезд тронулся. Саша смотрел в окно:
• сначала мелькали знакомые улицы Кременчуга;
• потом — поля, перелески, полустанки;
• к вечеру — незнакомые города, огни, незнакомые лица в соседних вагонах.
Он достал письмо от Тани (она положила его в карман его куртки) и перечитал:
«Я сержусь. Но горжусь. Ты всегда был таким — идущим вперёд. Только не забывай: здесь тебя ждут».
Саша сложил листок, убрал в нагрудный карман.
Поезд уносил его в неизвестность. Но в этой неизвестности было что то важное — не просто работа, а возможность оставить след.

Поезд шёл семь с половиной суток. Вагон раскачивало, за окнами мелькали бесконечные сосны, а в проходе вечно толпились новобранцы — такие же, как Саша, с горящими глазами и сумками, набитыми тёплыми вещами. Кто то пел под гитару, кто то спорил о зарплатах, кто то уже строил планы: «Через год — квартира в Тайшете, через два — машина».
Но когда поезд остановился на разъезде «Зима», романтика кончилась.

Выйдя из вагона, Саша почувствовал, как холод впивается в кости. Ветер свистел между штабелями брёвен, вдалеке дымили временные бараки, а по разбитой дороге тащился гусеничный трактор, оставляя за собой клубы пыли и выхлопного дыма.
— Ну что, комсомольцы, — крикнул бригадир, встречавший их у перрона, — добро пожаловать в рай! Посадили на вездеходы и повезли в рабочий поселок.
Рай выглядел так:
• Бараки — длинные деревянные коробки с печным отоплением. В одном помещении — 20 человек, кровати в два яруса, стол, пара табуреток.
• Туалет — дощатая будка в 200 метрах от жилья. Зимой туда идти — испытание.
• Столовая — вагончик с длинным столом и лавками. Меню: каша, тушёнка, чай. Иногда — хлеб с маргарином.
• Бытовка — место, где выдавали инструменты, спецодежду и новости (чаще плохие).
Саша быстро понял: БАМ — это не романтика, а выживание.
1. Холод. Даже в конце февраля  ночами температура опускалась до -45. У Саши отморозил пальцы на ногах — не сразу научился заворачивать портянки.
2. Тяжёлая работа. Расчистка трассы, валка леса, укладка шпал — всё вручную. Механизмов мало, техника ломается, а сроки горят.
3. Быт. Вода — из речки, её надо носить вёдрами. Баня — раз в неделю, и то если дрова есть. Стирать одежду — в корыте, мылом, которое «кусается».
4. Одиночество. Почта приходит раз в две недели. Письма от Тани — как глоток воздуха, но отвечать приходится на обрывках бумаги, при свете коптилки.
Однажды вечером, сидя у печки в бараке, он записал в блокнот:
«Таня, я думал, БАМ — это зарплата А тут… тут просто тяжелая  работа стой же зарплатой, что и на заводе. Тяжёлая, грязная, бесконечная. Но знаешь что? Когда вечером ложишься, а тело болит так, что не чувствуешь пальцев, — я всё равно улыбаюсь. Потому что утром встану и пойду дальше. Потому что это моя дорога».
В бригаде были разные:
• Дядя Гена — молчаливый мужик лет пятидесяти, бывший железнодорожник. Он знал все хитрости: как заточить топор, чтобы не тупился, как развести огонь в сырую погоду, как не заболеть в мороз.
• Ваня — парень из под Воронежа, смешной, вечно что то напевал. Через месяц сбежал — не выдержал холода и однообразия.
• Лена — единственная девушка в бригаде. Наш мастер из Хабаровска. Работала наравне с мужчинами, а по вечерам вязала носки и читала вслух книги.
• Прораб — суровый, с вечно красным лицом. Кричал, когда ошибались, но если кто то падал от усталости — сам тащил его в медпункт.
Саша наблюдал за ними и понимал: здесь выживают не самые сильные, а те, кто умеет терпеть.
Но были и светлые мгновения:
• Первый «свой» рельс. Когда Саша и дядя Гена уложили первый отрезок пути — не временный, а настоящий, на щебеночную  подушку, — бригадир хлопнул его по плечу: «Ну, Омельяненко, теперь ты бамовцем стал».
• Письмо от Тани. Она прислала фотографию — стоит у реки, улыбается. На обороте: «Жду. Верю. Люблю». Саша повесил снимок над кроватью.
• День рождение встречали в бараке:  самодельный салат из картошки и солёных огурцов, песни под гармонь, водка из граненных стаканов.. В полночь все обнимались и кричали: «Мы строим будущее!»
• Первый поезд. Через полгода по их участку прошёл первый состав — с техникой и стройматериалами. Машинист дал гудок, а бригада стояла, махала руками и плакала.
Через год Саша писал матери:
«Мама, здесь не так, как в кино. Тут нет красивых лозунгов — есть пот, кровь и мозоли. Но есть и другое: люди, которые не бросают друг друга, смех в самые тяжёлые минуты, чувство, что ты делаешь что то настоящее.
Я не знаю, сколько ещё тут пробуду. Но когда нибудь я смогу сказать: „Я строил БАМ“. И это будет не просто слова».
А за окном шумела тайга, и где то вдали гудел поезд. Дорога жила.
Ранняя весна на БАМе — не про пробуждение, а про испытание. Снег не тает — он оседает, превращается в вязкую кашу, в которой тонут сапоги, колёса, надежды. А надо идти. Надо класть путь.
Они стояли перед полосой серой жижи, где даже ветер казался тяжёлым. Болото дышало холодом, шелестело засохшевымокшимиберезами, будто предупреждало: «Не суйся».
— Ну что, ребята, — голос бригадира звучал ровно, без пафоса, — сегодня тут будет железная дорога.
Первые шаги — и сразу по щиколотку в воду. Потом по колено. Потом — падение. Кто то вскрикивает, кто то молча встаёт, выдёргивая ногу из тягучей трясины. Вода просачивается сквозь сапоги, холод ползёт вверх, но надо идти.
— Шпалы сюда! — кричат вдали.
— Подпорки, быстрее!
Они тащат брёвна, укладывают их в жижу, пытаются выправить, но земля не держит. Одна шпала оседает, вторая кренится, третья уходит под воду. Снова падение. Снова встаём. Снова кладём.
Насыпь — это не земля, это вера. Вера, что если накидать ещё камней, ещё песка, ещё глины, то рельсы перестанут проваливаться.
Они возят  грунт самодельных вагонетках. От такой работы руки дрожат, спина горит, но надо. Надо поднять уровень хотя бы на полметра. Надо, чтобы металл наконец встал твёрдо.
Снег валит сверху — мелкий, колючий, он тает на лице, смешивается с потом, стекает в глаза. Кто то вытирает его рукавом, кто то не замечает.
— Ещё кузов!
— Камней сюда!
— Держи подпорку!
Витя из Великих Сорочинец с Полтавщины шутит….Николаю Островскому было легче.
Каждый шаг — как преодоление себя. Каждый вздох — через силу. Но они кладут насыпь. Сантиметр за сантиметром. Час за часом.
Наконец — рельсы. Они лежат на шпалах, но это ещё не путь. Это только каркас. Надо засыпать балласт — щебень, песок, утрамбовать, выровнять.
Вертушка скрипит, колёса на рельсах вновь положенных проседает в грязи. Они носят, сыплют, разравнивают. Потом — шпалоподбивка. Молотки стучат, но звук глушится сыростью, усталостью, холодом.
— Не ровно!
— Переделывай!
— Ещё подбивай!
Руки уже не чувствуют тяжести. Спина не разгибается. Ноги дрожат. Но надо. Надо довести до конца. Потому что завтра придут путеукладчики, и если путь не будет готов — всё зря.
Кто то падает на колени в грязь. Кто то просто садится, опустив голову. Но через минуту встаёт. Потому что рядом — такие же. Потому что нельзя иначе.
Солнце едва пробивается сквозь тучи, но света уже нет. Только холод и мокрый снег.
Они сидят у костра — если удалось его разжечь. Одежда дымится, пар идёт от тел. Кто то пьёт чай из железной кружки, но не чувствует вкуса. Кто то пытается закурить, но пальцы не держат спичку.
— Завтра опять? — спрашивает кто то.
— Конечно, — отвечает бригадир. — Пока не сделаем.
Молчание. Только треск дров и скрип снега под сапогами.
Один из них смотрит на свои руки — в царапинах, в грязи, в мозолях. Потом поднимает глаза на уложенные рельсы. Они пока ещё не выглядят как дорога. Но это уже начало.
Не слова. Не похвалы. Не награды.
Остаётся:
• запах болотной воды и дыма;
• скрип тачек по грязи;
• тяжесть в мышцах, от которой не избавиться за ночь;
• взгляд товарища, который тоже держится из последних сил;
• и эта дорога — пока ещё хрупкая, но уже настоящая.
Потому что если не они — то кто?
Если не сейчас — то когда?
И завтра они снова выйдут на болото.
Потому что БАМ — это не просто рельсы.
Это — воля.

Начало  апреля  на стройке БАМа — это уже почти весна  но с неотпускающей зимой. Утром земля хрустела под ногами от инея, а к полудню небо наливалось свинцовой тяжестью, обещая скорый снегопад. Саша с бригадой пробивался сквозь чащу — нужно было расчистить площадку для нового временного пути.
Топор звонко врезался в мёрзлую древесину, пар от дыхания висел в воздухе, как туман. Ребята работали молча — разговоры на морозе быстро выматывали.
— Омельяненко, глянь! — окликнул его Ваня, самый молодой в бригаде. — Что это?
Саша подошёл. Из под вывернутого корневища торчал металл — ржавый, искривлённый, но явно рукотворный. Он присел, провёл рукой по холодной поверхности.
Это был рельс. Старый, с клеймом, почти стёртым временем. Рядом, в промоине, лежал ещё один — сломанный посередине, словно гигантская спичка. А дальше, сквозь заросли можжевельника, проглядывали очертания чего то, похожего на шпалы.
— Да тут целая колея! — воскликнул кто то из ребят.
Они начали расчищать место. Через полчаса перед ними открылась картина:
• остатки насыпи, поросшей мхом;
• ржавые костыли, торчащие из гнилых брусьев;
• обломки металлических креплений с витиеватыми узорами, не похожими на современные;
• едва заметная просека, уходящая вглубь тайги.
— Это же… — Саша замер, пытаясь осознать. — Это не наш БАМ. Это что то старое.
Вечером, после смены, бригада собралась у костра. Ваня притащил найденный рельс, повертел его в руках:
— Может, это ещё царские времена?
— Не, — возразил старший, дядя Гена. — Я слышал от стариков: в тридцатые тут уже пытались дорогу тянуть. БАМлаг назывался.
Саша вспомнил обрывки историй, которые слышал ещё в Кременчуге:
• в 1932 году вышло постановление о строительстве БАМа;
• потом война — рельсы снимали, везли под Сталинград;
• в пятидесятые что то строили, но бросили…
Теперь он видел это своими глазами — следы прежних попыток. Железные кости несостоявшейся дороги, погребённые тайгой.
Он отошёл от костра, присел у поваленной сосны. В голове крутились мысли:
• «Мы тут герои? Но ведь до нас уже кто то шёл этим путём…»
• «Почему они не довели до конца? Что их остановило?»
• «А мы? Сможем ли мы закончить то, что начали десятки лет назад?»
Он провёл пальцем по клейму на рельсе. Буквы почти стёрлись, но одна буква читалась чётко: «Б».
«БАМ», — подумал он. — «Они уже писали это. И мы пишем. Только теперь — по настоящему».
На следующий день Саша пришёл на расчистку с особым рвением. Он не просто валил деревья — он продолжал дело.
— Ребята, — сказал он бригаде, — давайте не просто расчистим, а сохраним. Хоть один рельс, хоть одну шпалу. Это же история.
Дядя Гена кивнул:
— Верно. Пусть будет памятник. Тем, кто первый попробовал.
Они аккуратно вытащили несколько фрагментов, сложили их на краю площадки. Ваня предложил:
— Можно табличку сделать. «Здесь начинался БАМ».
Вечером Саша достал блокнот и начал писать:
«Таня, сегодня я нашёл что то невероятное. В лесу — старые рельсы, остатки дороги. Кто то уже пытался проложить путь здесь, десятки лет назад. Они не смогли.
И знаешь, это странно, но мне стало легче. Потому что теперь я понимаю: мы не просто строим дорогу. Мы завершаем то, что начали другие. Это больше, чем работа. Это как будто передать эстафету через время.
Я не знаю, когда ты получишь это письмо. Но если когда нибудь мы с тобой поедем по БАМу на поезде, я покажу тебе это место. И скажу: „Вот где всё началось. Снова“».
Он закрыл блокнот, посмотрел на звёзды. Где то там, за тысячи километров, была Таня. Где то здесь, в тайге, лежали ржавые рельсы. А между ними — его жизнь, его выбор, его дорога.
Год на стройке пролетел — и одновременно растянулся в бесконечность. Каждое утро Саша просыпался с одним и тем же ощущением: тело ломило, душа устала, но надо вставать. Бараки, холод, монотонная работа, где день похож на день, а месяц — на месяц.
Он честно пытался найти в этом смысл. Укладывал рельсы, вгрызался в мёрзлую землю, выслушивал окрики прораба, делил с бригадой скудный ужин. И всё чаще задавался вопросом: «Это действительно моё? Или я просто трачу время?»
Сначала он оправдывал себя: «Это временно. Это опыт. Это важно для страны». Но постепенно иллюзии рассеивались:
• Работа была механической. Никаких рационализаторских идей — только «делай как сказано». Его предложения тонули в бюрократии или отвергались: «Не выдумывай, работай».
• Не было роста. Год прошёл — а он всё тот же монтер пути второго разряда…повышения зарплаты нет.. Обещанные «льготы при поступлении в вуз» оказались пустой формальностью.
• Письма от Тани приходили всё реже — она не понимала его молчания, его усталости. Он же не мог объяснить, что каждое слово даётся через силу.
• Он видел, как другие спивались, как ломались, как уезжали, не выдержав. А те, кто оставался, говорили: «Привыкнешь». Но он не хотел привыкать.
Однажды, сидя у печки в бараке, он достал блокнот и написал:
«Таня, я больше не знаю, зачем я здесь. Я думал, что строю будущее. Но кажется, я просто строю стену между собой и тем, кем хотел стать. Это не моя дорога».
В конце октября почтальон принёс письмо из Ливановки. Саша вскрыл конверт дрожащими руками.
«Александр, мы помним тебя. Совхоз предлагает тебе место экономиста после учёбы. Если решишься — в Алма Ате есть институт народного хозяйства, приём документов на рабфак-подготовительное отделение до 15 ноября. Мы готовы помочь с направлением и общежитием. Возвращайся. Здесь тебя ждут».
Подпись — директор совхоза, тот самый, что когда то отмахивался от него когда пришел из армии. Теперь он писал: «Ты умеешь думать. Нам нужны такие люди».
Саша перечитал письмо трижды. В голове крутилось:
• «Это шанс. Настоящий шанс».
• «Но как я брошу бригаду? Они же верят, что я останусь».
• «А что, если я опять ошибусь?»
Вечером он подошёл к молчаливому наставнику:
— Гена, я письмо получил. Меня зовут в институт. Экономистом учиться.
— Ну и? — Гена даже не поднял глаз от починки валенок. — Ехать будешь?
— Не знаю. Тут… люди, работа.
— Люди — они везде люди, — перебил Гена. — Работа — она тоже везде работа. А вот шанс на учёбу — он раз в жизни. Ты же не для того сюда ехал, чтобы спину гнуть. Ты ехал, чтобы себя проверить. Проверил? Ну вот и ответь себе честно.
Саша молчал. Гена добавил:
— Если останешься — будешь как все. Если уедешь — может, и не получится. Но хоть попробуешь.
На следующий день Саша пошёл к прорабу.
— Я уезжаю, — сказал он прямо. — Мне дают направление  в институт.
Прораб хмуро посмотрел на него, потом кивнул:
— Ну, Омельяненко, ты хоть честно. Другие сбегают, а ты в лицо говоришь. Ладно. Документ выпишу. Только помни: если не сложится — назад не возьмём.
— Я и не собираюсь возвращаться, — тихо ответил Саша.
Он собрал вещи — немного: блокнот с заметками, письмо от Тани, подарок бригады — значок из металлической стружки. Перед отъездом обошёл бараки, пожал руки тем, кто не спал:
• Лене — она обняла его и шепнула: «Не забывай нас».
• Молодому сварщику Пете — тот протянул самодельный чертёж: «Вот, придумал, как ускорить сварку. Передай в институт, пусть посмотрят».
• Дяде Гене — тот молча сунул ему в карман свёрток: «Возьми. Сухари. В дороге пригодятся».
На перроне, когда поезд уже тронулся, Саша прижался лбом к холодному стеклу. В голове звучали слова Гены: «Если уедешь — может, и не получится. Но хоть попробуешь».
В вагоне он достал письмо из Ливановки и перечитал. Потом открыл блокнот и написал:
«Мама, я уезжаю. Не потому, что испугался. Потому, что понял: моя сила — не в том, чтобы рубить деревья, а в том, чтобы считать, планировать, думать. Я не знаю, получится ли. Но я должен попробовать.
БАМ научил меня главному: не бояться начинать сначала. И вот я начинаю снова.
Надеюсь, ты поймёшь, и спасибо за то что это наверное ты замолвила слово директору совхоза…».
За окном мелькали огни станций, а где то впереди, за горами и степями, ждала Алма Ата — город, где ему предстояло стать другим. Где то там, в новой жизни, были институт, книги, лекции, расчёты. И, возможно, шанс найти себя.

Алма Ата встретила Сашу мягким зимним солнцем. После бамовской тайги, где мороз сковывал пальцы даже в варежках, здесь казалось почти тепло — лёгкий морозец, прозрачный воздух, а над городом, будто нарисованные, сияли снежные вершины Заилийского Алатау.
В институте царила суета: сотни ребят — в деревенской одежде, в поношенных пиджаках, в старомодной одежде,туфлях явно не знавших городской мостовой, — толпились у приёмной комиссии. Саша подал документы на подготовительное отделение (бывший рабфак) по специальности «Организация и планирование агропромышленного комплекса» — модное словосочетание только входило в обиход, но уже манило перспективами.
Его окружили такие же, как он:
• Айгуль из Кульсаров — оператор нефтепровода  с трёхлетним стажем, говорит тихо, но смотрит твёрдо;
• Ермек из Чимкента — работал в сельхозтехнике, знает каждый болт в тракторе;
• Света из Кокчетава — агроном практик, держит в голове цифры урожаев за пять лет;
• Абзал  из Джесказгана — бывший учетчик, говорит мало, но его слушают.
Все — с трудовым стажем, все — с мечтой «выбиться в специалисты». Саша почувствовал: здесь его понимают.
Занятия шли плотно:
• математика для экономистов;
• основы планирования;
• агрономия и механизация;
• политэкономия (без неё никуда).
После пар — общежитие, где в одной комнате жили по шесть человек. Вечера — у печки:
• чай из общего чайника;
• споры о том, как «правильно вести хозяйство»;
• письма домой — кто то писал родным, кто то — любимым.
Саша отправлял письма Тане. Она отвечала редко, но каждое её письмо он перечитывал по нескольку раз.
Алма Ата, январь 1982 г.
Таня, здравствуй!
Пишу тебе поздним вечером — за окном уже темно, горят фонари, а в комнате тихо, только изредка доносится смех из соседских комнат. В общежитии жизнь кипит: кто то зубрит лекции, кто то играет на гитаре, кто то спорит до хрипоты о планах пятилетки. А я сижу и думаю: как же всё таки странно устроена жизнь.
Год назад я стоял на перроне в тайге, смотрел, как уходит поезд, увозящий меня с БАМа, и не знал, что будет дальше. Было страшно. Было ощущение, что я бросаю что то важное, что то, чему дал слово. Но теперь, спустя месяцы, я могу честно сказать: я наконец чувствую, что учусь тому, что люблю.
Здесь, в институте, всё по другому. Не надо вставать в 6 утра, не надо мёрзнуть, не надо чинить сломанные комбайны в грязи. Но это не значит, что легко. Наоборот — нагрузка огромная. Мы считаем, планируем, спорим, ищем решения. И каждый день я понимаю: это моё.
• На лекциях по планированию я ловлю себя на том, что уже представляю, как применяю эти знания в реальном хозяйстве.
• На семинарах по экономике я спорю с преподавателями — не из упрямства, а потому что вижу, как можно сделать лучше.
• В библиотеке я засиживаюсь допоздна, разбираю статистику, выписываю цифры, строю графики.
И знаешь, что самое главное? Мне это нравится. Я не просто зубрю — я думаю. Я не просто учусь — я готовлюсь к тому, чтобы работать.
Этим летом я был в механизированном отряде — на рисовых полях у Бах Бахты. Жара, пыль, вода в каналах, изношенные комбайны… Но и там я нашёл своё место. Меня поставили «скорой технической помощью» — я ездил на УАЗике от машины к машине, менял бортовые передачи, подтягивал ремни, помогал с мелкими ремонтами.
Сначала думал: «Опять грязь, опять физический труд». Но потом понял — это тоже часть системы. Я видел, как ломаются планы из за поломок, как теряются часы и дни, как люди устают. И начал записывать идеи:
• как организовать профилактические осмотры;
• как распределить запчасти;
• как сократить простои.
Я даже показал свои записи главному инженеру. Он усмехнулся, но взял их, пообещал подумать. Может, ничего и не выйдет, но я хотя бы попробовал.
Потому что теперь я вижу связь между теорией и практикой. Я понимаю, что экономика — это не скучные цифры в таблицах, а живая система, которая влияет на людей, на их труд, на их жизнь. И я хочу быть тем, кто умеет эту систему настраивать.
Потому что я наконец чувствую интерес. Не долг, не обязанность, а именно интерес — к расчётам, к анализу, к поиску решений.
Потому что я вспоминаю БАМ и понимаю: я не сбежал от трудностей. Я просто нашёл свой способ их преодолевать.
Не знаю, что ты думаешь обо всём этом. Письма от тебя приходят редко, и я понимаю — ты, наверное, злишься. Или не понимаешь. Или просто ждёшь, когда я сам разберусь.
Но я хочу, чтобы ты знала: я не забыл ни тебя, ни то, что обещал. Я просто иду своей дорогой. И если ты захочешь идти рядом — я буду рад. Если нет — я всё равно буду помнить.
В комнате уже почти все спят. За окном тихо. Завтра снова лекции, снова цифры, снова споры. Но я засыпаю с мыслью: всё только начинается.
С любовью,
Саша

К весне группа сплотилась. Они уже не были «поступившими» — они стали командой.
Как только сошли снега, студентов начали привлекать к работам. Кого то — в стройотряды, кого то — на поля. Сашу, с его опытом работы на заводе, отправили в механизированный отряд — на Баканасскую рисовую оросительную систему, в посёлок Бах Бахты.
Посёлок стоял в долине реки Или, окружённый пустыней. Здесь царила своя реальность:
• Жара — уже в мае термометр зашкаливал за 45;°C.
• Вода — повсюду: каналы, арыки, рисовые чеки. После бамовского холода Саша впервые за год купался — прыгал в прохладу Или после смены.
• Работа — круглосуточная. Уборочная шла полным ходом.
Когда отряд прибыл, лучшие комбайны уже разобрали. Саше и ещё девятерым ребятам достался «остаток» — изношенные самоходные гусеничные машины, которые ломались каждые два часа.
Ребята разошлись по комбайнам. Саша обошёл технику, покачал головой:
— Инженеру тут до конца уборки ремонт не закончить. А мне деньги нужны. Лучше на ток отправьте — хоть что то заработаю.
Главный инженер, усатый казах в выгоревшей фуражке, усмехнулся:
— Откуда такой ушлый?
— Из Кустаная, — ответил Саша.
— Технику знаешь?
— Знаю. Работал на автозаводе.
— Образование?Права есть?
— Вот, — Саша показал диплом об окончании ТУ-4.А права есть , в армии водителем служил.
Инженер потёр подбородок, посмотрел на УАЗ 469, стоявший у конторы:
— Вон видишь? На нём будешь ездить. Скорая техническая помощь. Бортовые менять, ремни подтягивать, мелочи доделывать. Поедешь от комбайна к комбайну.

Так Саша стал передвижным ремонтником. Его день выглядел так:
1. Утро — получение задания: «На 7 м комбайне бортовая гудит», «На 12 м — ремень порвался».
2. Поездка — УАЗик пылил между чеками, прыгал через арыки.
3. Ремонт — Саша спрыгивал, доставал инструмент, вместе с комбайнёром менял бортовую передачу (они летели часто — машина постоянно в грязи).
4. Переход — «Всё, поехали к следующему!»
Комбайнёры встречали его как спасителя:
— Саня , ты как ангел с неба!
— Не ангел, а студент, — смеялся Саша. — Но помочь могу.
После смены он шёл к Или. Вода смывала пыль и усталость, а в голове крутились мысли:
• «Я ведь не просто чиню — я считаю. Сколько времени уходит на ремонт? Как оптимизировать?»
• «Если бы в совхозе ввели график техобслуживания…»
• «Таня бы улыбнулась, увидев меня в этой пыли».
Иногда он доставал блокнот и записывал идеи:
«1.;Ввести график профилактических ремонтов.
2.;Создать бригаду „скорой помощи“ — не одного, а троих.
3.;Закупать запчасти оптом — дешевле на 20;%».
К концу уборки Саша:
• заработал неплохо — больше, чем ожидал;
• изучил каждый комбайн в отряде;
• заслужил уважение комбайнёров («Этот парень знает дело!»);
• понял: его место — там, где цифры и расчёты, а не грязь и пот.
В последний день он подошёл к главному инженеру:
— Спасибо за практику. Теперь я знаю, чего хочу.
— И чего же? — спросил инженер, закуривая.
— Стать тем, кто планирует, а не чинит.
Инженер кивнул:
— Правильно. Только помни: кто не чинил — не поймёт, как планировать.
Осенью, когда листья на чинарах стали золотыми, Саша вернулся в институт. В кармане — зарплата, в голове — идеи, в сердце — уверенность: он на правильном пути.

5;октября Саша стоял у массивных дверей института — в потрёпанной куртке, с саквояжем , с лицом, ещё не отвыкшим от загара бах бахтинских полей. В воздухе пахло осенью: прелыми листьями, дождём, горячим чаем из столовой. А ещё — бумагой, чернилами, новой жизнью, к которой он пока не приобщился.
Его сокурсники учились уже месяц.
В деканате ему выдали расписание, список литературы, ключ от комнаты в общежитии. Секретарша, не глядя, бросила:
— Группы уже сформированы. Иди на пару, объясни, что с практики.
Он толкнул дверь аудитории. В нос ударил запах мела и пота — лекция шла полным ходом. Преподаватель, сухопарый мужчина в очках, диктовал:
«…норматив оборотных средств рассчитывается по формуле: N=R;T, где R — среднедневной расход, T — норма запаса в днях…»
Саша замер на пороге. Все головы повернулись к нему.
— Вы к нам? — поднял глаза преподаватель.
— Да… Я с мехотряда. Только приехал.
— Фамилия?
— Омельяненко.
Кто то в третьем ряду хмыкнул: «Саня мы здесь».
Преподаватель кивнул:
— Садитесь. Потом подойдёте, разберёмся.
Ребята обступили его в коридоре:
• Шарбану из Алма Атинской области спросила без церемоний: «Ты как сюда попал?»;
• Марат –афганец  протянул руку: «Значит, тоже с поля я с боевого а ты зернового?»;
• Лена Муравьева землячка с Костанайской области прошептала : «  Я рада тебе земляк ,что мы в одной группе.Тебе теперь догонять. У нас уже две контрольные».
Саша сглотнул. Он то думал — раз поступил, значит, всё поровну. А тут — целый месяц чужой учёбы, чужие термины, чужие шутки, чужие привычки.
— А конспекты… можно посмотреть? — спросил он робко.
— Конечно, — кивнула Лена Муравьева. — Но лучше сначала пойми, как тут всё устроено.

Следующие дни он жил по жёсткому графику:
1. Утро — библиотека. Он брал учебники, сравнивал с конспектами ребят, выписывал формулы, подчёркивал непонятное.
2. День — пары. Он сидел в первом ряду, ловил каждое слово, задавал вопросы, иногда — глупые, но ему было не стыдно.
3. Вечер — общежитие. Ребята объясняли ему темы, спорили, приводили примеры из своей практики.
4. Ночь — свет настольной лампы, скрип пера, расчёты на полях тетради.
Однажды он досидел до трёх утра, разбирая задачу по нормированию труда. В голове шумело, глаза слипались, но вдруг — вспышка: «А, так вот зачем нужен этот коэффициент!»
На третьей неделе его вызвали к доске — решать задачу на расчёт себестоимости. Он волновался, пальцы дрожали, но начал писать формулы, объяснять логику.
Преподаватель слушал, кивал, потом сказал:
— Не идеально, но мысль верная. Откуда знаете про корректировку на сезонность?
— На практике видел, — выдохнул Саша. — В Бах Бахтах рисовые чеки по разному дают урожай в зависимости от полива.
— Вот это уже интересно, — преподаватель улыбнулся. — Значит, не просто зубрили.
После пары Айгуль хлопнула его по плечу:
— Ну что, «опоздавший», теперь ты в игре.
 «…Таня, я наконец чувствую, что влился. Да, я приехал на месяц позже, да, мне было тяжело, но теперь я понимаю: это даже хорошо. Я не просто слушал лекции — я добирал то, что другие получили на блюдечке. И потому — лучше запомнил.
Вчера на паре я впервые ответил у доски. Не блестяще, но преподаватель сказал: «Мысль верная». А ребята из группы уже зовут меня «наш практик».
Я учусь. По настоящему. И мне нравится».
• Он перестал чувствовать себя «опоздавшим» — теперь он был тем, кто пришёл с опытом и готов его применять.
• Его уважали за упорство — однокурсники видели, как он ночами сидит с учебниками, как ищет ответы.
• Преподаватели начали замечать — не как новичка, а как человека, который хочет понять суть.
В комнате было тихо. Ребята спали. Саша сидел у окна, смотрел на огни Алма Аты и думал:
«Я не просто догоняю. Я нахожу свой путь. Здесь, среди цифр и расчётов, я чувствую то же, что чувствовал на БАМе, когда придумывал, как ускорить сборку рельсов. Только теперь это не импровизация — это наука.
И если я смогу соединить практику и теорию, то, может, действительно смогу что то изменить».
Первый курс остался позади — как стремительный поток, в котором Саша то догонял однокурсников, то вырывался вперёд. К началу второго семестра он уже чувствовал себя в институте своим: знал, где быстрее получить книги в библиотеке, у какого преподавателя можно спорить, а с кем лучше не шутить, куда идти за советом по сложным темам.
С началом изучения профильных дисциплин всё изменилось. Если на первом курсе приходилось «навёрстывать», то теперь Саша впитывал знания с жадностью:
• экономика сельского хозяйства перестала быть абстракцией — он мысленно примерял формулы к бах бахтинским рисовым чекам, ливановскими целинными полями;
• организация труда обретала смысл — он вспоминал, как на БАМе распределяли смены, и искал способы оптимизировать процессы;
• планирование превратилось в игру: он составлял гипотетические графики, проверял их на прочность, искал слабые места.
После единственной тройки в первом семестре Саша словно переключился в режим идеальной учёбы. Его конспекты поражали аккуратностью:
• схемы с чёткими подписями;
• формулы, выделенные цветными маркерами;
• заметки на полях — краткие выводы из практики.
Преподаватели начали кивать при его ответах:
— Омельяненко, опять с примерами из жизни?
— Так понятнее, — улыбался Саша.
В середине второго семестра, спеша на пару, Саша замер перед стендом с объявлениями:
«Открыт набор в стрелковую секцию института!
Тренировки 3;раза в неделю.
Требования: дисциплина, упорство, желание совершенствоваться.
Запись — в спортзале, каб.;214».
Он улыбнулся. Стрелять он любил ещё со школы — тогда это казалось мальчишеской забавой. Теперь же почувствовал: это про другое.
На первом собрании в спортзале было более 600 человек. Все — с горящими глазами, все — уверены: «Я смогу». Тренер, подтянутый мужчина с прищуром снайпера,подполковник в отставке, и рядом более молодой но опытный стрелок Александр Юрьевич Тетерин окинули толпу взглядом:
— Стрелять — сказал подполковник, не значит нажимать на курок. Это борьба с собой: с нервами, с дыханием, с сомнениями. Готовы?
Первые тренировки развеяли иллюзии:
• выносливость — часовые занятия с оружием на вытянутых руках;
• терпение — сотни повторений стойки, прицеливания, спуска;
• холодный расчёт — анализ промахов, работа над ошибками, ведение дневника стрельбы.
Через месяц отсеялись те, кто пришёл «за компанию». Через три — те, кому не хватило упорства. К концу года осталось всего восемь человек, среди которых — Саша.
Именно в стрелковой секции он встретил тех, кто стал близок по-настоящему:
• Ирина Архипенко — студентка финансист будующий, молчаливая и точная. Её выстрел всегда был как формула: без лишних движений, без эмоций.
• Александр Русаков — будущий инженер програмист, фанат баллистики. Он мог часами объяснять, как ветер влияет на траекторию пули.
• Елена Бондаренко — будующий ректор университета, удивительно хладнокровная в стрессовых ситуациях. «Стрельба — как операция: главное — спокойствие», — говорила она.
• Василий Закшевский — математик, будующий академик АН РФ, любивший просчитывать всё заранее. Его мишени были испещрены пометками: «+5;см влево», «;2;мм вниз».
• Абзал Сейсембаев — лучший друг Саши еще с рабфака.  Он пришёл в секцию, чтобы «научиться пострелять . а научился  терпению» — и стал одним из лучших пистолетчиков института.
Они тренировались вместе, спорили о технике, поддерживали друг друга в моменты неудач. После занятий шли в столовую, пили чай и говорили обо всём:
• о будущем;
• о мечтах;
• о том, как совместить науку и практику.
Стрелковая секция стала для него метафорой жизни:
1. Дисциплина — как в учёбе: один промах в расчётах, как и в стрельбе, может стоить результата.
2. Упорство — если не получилось сегодня, значит, надо тренироваться завтра.
3. Анализ — разбирать ошибки, искать причины, исправлять.
4. Команда — даже в одиночном спорте важны те, кто рядом.
Однажды, после особенно сложной тренировки, тренер сказал:
— Вы не просто стрелки. Вы — люди, которые умеют держать удар. Это важнее медалей.
Саша кивнул. Он уже понимал: эти восемь человек — не просто товарищи по секции. Это союзники на всю жизнь. Это команда которая добилась таких успехов. которая защищала честь студенческой сборной Казахстана на Универсиаде.
Возвращаясь в общежитие, Саша остановился у окна. Внизу, в сквере, горели фонари, а над городом, как всегда, сияли звёзды Заилийского Алатау. Он достал блокнот и записал:
«Сегодня я понял: учёба, стрельба, жизнь — это одно. Всё требует точности, терпения и смелости. И если рядом есть те, кто идёт тем же путём, — это уже победа».
Потом убрал блокнот и пошёл спать. Завтра — новая тренировка. Новый день. Новый шаг.

Алма Ата, 1983г.
Таня, здравствуй!
Пишу тебе поздним вечером — за окном уже темно, в общежитии тихо, только изредка доносятся шаги в коридоре. В комнате пахнет бумагой, чернилами и… спокойствием. Таким, какого я давно не чувствовал.
Хочу тебе рассказать: здесь, в институте, я нашёл не только знания, но и друзей. Настоящих. Тех, с кем можно говорить обо всём — и о серьёзном, и о смешном, и о том, что болит.
Второй курс оказался совсем другим. Если первый был гонкой за отстающими, то сейчас я наконец плыву по течению, но такому, которое сам выбираю. Спецпредметы — это как пазлы, которые складываются в единую картину:
• экономика сельского хозяйства перестала быть абстракцией — я вижу, как она работает в реальном совхозе;
• планирование превратилось в игру: я составляю графики, проверяю их на прочность, ищу слабые места;
• организация труда — это уже не теория, а опыт, который я получил на БАМе и в мехотряде.
После той единственной тройки в первом семестре я словно перестроился. Теперь у меня одни пятёрки — не потому, что зубрю, а потому что понимаю. И это чувство — когда формула или схема вдруг обретает смысл — оно бесценно.
Но главное — не только учёба. Главное — люди, которых я встретил.
Недавно я записался в стрелковую секцию. Набрали больше 600 человек, а к концу года осталось всего восемь. Среди них — мои нынешние друзья:
• Ирина — молчаливая, точная, как часы. Её выстрел — без лишних движений, без эмоций. Она учит меня сдержанности.
• Александр — фанат баллистики. Может часами объяснять, как ветер влияет на траекторию пули. Он учит меня анализировать.
• Елена — хладнокровная, как хирург. «Стрельба — как операция: главное — спокойствие», — говорит она. Она учит меня не терять голову.
• Василий — математик, который всё просчитывает заранее. Его мишени испещрены пометками: «+5;см влево», «;2;мм вниз». Он учит меня системности.
• Абзал — балагур , как и я. Он пришёл в секцию за терпением — и стал одним из лучших. Он учит меня упорству.
Мы тренируемся вместе, спорим, поддерживаем друг друга. После занятий идём в столовую, пьём чай и говорим обо всём: о будущем, о мечтах, о том, как совместить науку и практику. И я чувствую: это — моя команда.
Стрелковая секция стала для меня метафорой жизни. Там, как и в учёбе, как и в работе, всё решает:
• дисциплина — один промах в расчётах, как и в стрельбе, может стоить результата;
• упорство — если не получилось сегодня, надо тренироваться завтра;
• анализ — разбирать ошибки, искать причины, исправлять;
• команда — даже в одиночном деле важны те, кто рядом.
Тренер однажды сказал нам: «Вы не просто стрелки. Вы — люди, которые умеют держать удар. Это важнее медалей». И я понял: это про нас всех. Про меня. Про тебя. Про тех, кто идёт вперёд, несмотря ни на что.
Не знаю, что ты думаешь обо всём этом. Может, считаешь, что я слишком увлечён учёбой, стрельбой, новыми друзьями. Может, тебе кажется, что я забываю о нас. Но это не так.

Я часто вспоминаю наши прогулки у реки, твои глаза, когда ты смеялась, твой голос, когда ты говорила: «Ты сможешь». И сейчас, когда я пишу это письмо, я чувствую, что ты где то рядом — даже если между нами сотни километров.
Я не знаю, когда мы увидимся. Не знаю, как сложится дальше. Но я хочу, чтобы ты знала: я расту. Не только как специалист, но и как человек. И если ты захочешь идти рядом — я буду рад. Если нет — я всё равно буду помнить.
В комнате уже почти все спят. За окном тихо. Завтра — новая лекция, новая тренировка, новый день. Но я засыпаю с мыслью: всё только начинается.
С любовью,
Саша.
Саша перелистывал страницы учебника, но мысли упорно сбегали с формул и графиков. В голове звучало: «Ни одного письма. Ни строчки».
Он знал лишь обрывки: Таня строит дорогу в Ростовской области. Работает, видимо, с полной отдачей — на письма времени не остаётся. Но что ещё? Что за этим стоит?
Каждый раз, проходя мимо почтового отделения, Саша замедлял шаг. Иногда заходил — просто спросить:
— Для меня ничего нет?
— Нет, товарищ студент, — привычно отвечала молодая почтальонка.
Он кивал, уходил, а внутри разрасталась пустота. Не злость, не обида — неизвестность. Она точила хуже любого сомнения.
Попытки понять
Он пытался представить её день:
• холодный ветер с Дона;
• грохот катков и бульдозеров;
• запах битума и мокрой земли;
• усталые глаза в конце смены.
Может, она просто слишком занята? Или…
Он отгонял другие мысли — те, что шептали: «А вдруг она передумала? Вдруг нашла кого то ближе?» Но тут же обрывал себя: «Нет. Она не такая».
В эти дни особенно выручали ребята из стрелковой секции. Они не расспрашивали, но чувствовали: что то не так.
Однажды после тренировки Ирина, обычно молчаливая, подошла:
— Саша, если хочешь поговорить — я здесь.
Он лишь улыбнулся:
— Всё нормально. Просто… жду письма.
Александр, не глядя, бросил:
— Если не пишет — значит, есть причина. Не факт, что плохая.
Елена добавила:
— Иногда молчание — это не отказ. Это пауза.
Эти простые слова не залечили рану, но дали опору: он не один.
В общежитии, когда все засыпали, Саша доставал блокнот. Писал — но не письмо, а мысли:
«Таня, я не знаю, что с тобой. Но я помню:
• как ты смеялась, когда я уронил стакан с чаем;
• как серьёзно говорила: „Ты сможешь“;
• как держала меня за руку, когда я сомневался.
Сейчас я чувствую, что ты где то далеко — не только географически. Но я верю: если ты молчишь, значит, тебе нужно это молчание.
Я не перестаю ждать. И не перестаю верить».
Потом убирал блокнот, ложился, смотрел в темноту. За окном шумел город, а где то там, за сотнями километров, была она — его Таня.
Он решил:
1. Не давить. Если она не пишет — значит, сейчас не может. Он не станет требовать объяснений.
2. Жить дальше. Учёба, тренировки, друзья — это его опора. Он не позволит неопределённости сломать ритм.
3. Верить. Не слепо, а твёрдо. Потому что если любовь есть — она переживёт и молчание.
Утром он встал, как всегда, собрал вещи, пошёл на пары. На пороге обернулся, посмотрел на пустой почтовый ящик у входа в общежитие.
— Ничего, — прошептал. — Я подожду.
И вышел в яркий, холодный день.

Время текло незаметно — не как ленивый ручей, а как стремительный горный поток. Занятия в институте, тренировки в стрелковой секции, выезды на соревнования, сборы в предгорьях Заилийского Алатау — каждый день был наполнен до краёв.
Саша Русаков , Ирина и Лена стали неразлучны. Их дружба крепла с каждым испытанием:
• На соревнованиях — поддерживали друг друга у рубежа, анализировали промахи, радовались победам так, будто это их общая медаль.
• На сборах в горах — делили одну комнату пополам, грелись у костра, обсуждали будущее, мечтали вслух.
• В пансионате — жили в соседних комнатах, но проводили вечера вместе: чай, смех, споры о тактике стрельбы и экономике совхозов.
• В праздники — украшали общую елку у когото на квартире, готовили ужин на всех, пели под гитару.
Они научились:
• читать настроение друг друга по взгляду;
• молчать вместе, когда слова не нужны;
• говорить жёстко, если надо отрезвить;
• смеяться над одними и теми же шутками, которые никто другой не поймёт.
Для Саши эти отношения стали опорой — той, которой не было даже в родительском доме. Здесь он мог:
• быть собой без прикрас;
• ошибаться и знать, что его не осудят;
• делиться мечтами, не боясь насмешки.
Ирина, молчаливая и точная, напоминала ему: «Не торопись. Всё решается шагом». Лена, с её хладнокровием хирурга, учила: «Паника — враг. Дыши и думай». А Саша, в свою очередь, давал им уверенность: «Мы справимся. Вместе».
Минск встретил команду ярким майским солнцем и непривычной для родных просторов чистотой улиц. Они — лучшие стрелки республики — стояли у входа в спортивный комплекс, сжимая в руках документы и спортивные сумки.
— Ну что, ребята, — Саша сглотнул, пытаясь унять дрожь в пальцах, — мы не просто стреляем. Мы за республику.
— За республику, — тихо повторила Ирина, поправляя ремешок чехла винтовки.
Лена кивнула, не говоря ни слова. Её глаза были сосредоточены, как перед решающим выстрелом. Александр лишь усмехнулся:
— Главное — дышать. Всё как на тренировках.
Но это было не как на тренировках. Здесь — сотни глаз, судьи с оптикой, соперники из других республик, а над всем этим — знамя универсиады и груз ответственности: «Ты не один. За тобой — дома ждут».
Полигон  для стрельбы гудел сдержанным шёпотом, но для Саши всё слилось в один гул. Он видел только мишень, слышал только своё дыхание.
Первый выстрел — пробный. Рука чуть дрогнула.
Второй — увереннее.
Третий — как удар молота: точно в «десятку».
Он краем глаза заметил, как Ирина, стоящая рядом, сжала губы — её серия тоже шла ровно. Лена, обычно весёлая, сейчас была похожа на стальную пружину: ни улыбки, ни взгляда в сторону. Александр, как всегда, сохранял спокойствие — его выстрелы звучали размеренно, будто отсчитывали ритм победы.
После финального сигнала — тишина. Потом — аплодисменты. Результаты вывешивают на табло. Их команда хоть не  в тройке лидеров. Но выступила более чем успешно.
— Мы сделали это, — прошептал Саша, снимая наушники.
— Не «мы», а «вы», — поправил тренер Александр Тетерин. — Вы — гордость республики.
На следующий день — другая атмосфера. Они ехали в Хатынь молча. Даже Ирина, всегда готовая пошутить, сидела, уткнувшись в окно, и её пальцы нервно теребили край куртки.
Мемориальный комплекс встретил их тишиной. Чёрные печные трубы, словно скелеты домов, поднимались в небо. Бронзовая фигура Непокоренного Человека с мёртвым ребёнком на руках — и имена, имена, имена на стелах.
Они шли по дорожке, где каждый шаг отдавался в груди. Ирина остановилась у одного из камней, провела рукой по выгравированным буквам.
— Это же дети… — голос её дрогнул.
Александр молча положил руку ей на плечо.
Лена отвернулась, но Саша успел заметить слёзы в её глазах.
У Вечного огня они стояли, не сговариваясь, плечом к плечу. Никто не произносил речей. Просто стояли — четыре человека, четыре судьбы, четыре сердца, бьющиеся в унисон с памятью.
Потом —  минута молчания. И снова — тишина, но уже другая: не тяжёлая, а светлая, как обещание: «Мы помним».
После Хатыни им дали полдня на прогулку по Минску. Город встретил их солнечными проспектами впервые за 10 дней, старинными зданиями и запахом свежей выпечки из маленьких кафе.
— Давайте просто пойдём, — предложила Лена. — Куда глаза глядят.
И они пошли:
• свернули в Верхний город — там, среди мощёных улочек, Ирина замерла перед старинной ратушей:
— Вот бы сюда на выпускной…
• поднялись на площадь Победы — Александр долго рассматривал монумент, потом сказал:
— Это не просто камень. Это — память.
• зашли в Троицкое предместье — Лена смеялась, фотографируясь на фоне разноцветных домиков:
— Смотрите, как будто в сказке!
• остановились у Красного костёла — Саша молча смотрел на его шпили, думая о том, как много в этом городе историй, которые никогда не расскажут вслух.
В кафе на проспекте Независимости они заказали драники и чай.
— Знаете, — сказала Ирина, глядя в окно, — я думала, Минск — это только парадные площади. А он…своеобразный и  живой.
— Как и мы, — улыбнулся Александр. — Просто у каждого своя история.
Лена подняла чашку:
— За то, чтобы наши истории были достойными.
Все молча поддержали.
Перед отъездом они вышли к набережной Свислочи. Солнце опускалось за крыши домов, окрашивая воду в золото.
— Сегодня было всё, — сказал Саша. — И победа, и боль, и красота.
— И это — жизнь, — добавила Ирина. — Настоящая.
— А завтра — снова тренировки, — хмыкнул Александр.
— И снова работа, — подхватила Лена.
Они стояли, глядя на закат, и понимали: этот день останется с ними навсегда. Не как строчка в отчёте, а как ощущение — когда ты часть чего то большого, когда ты чувствуешь связь с прошлым и веришь в будущее.
Когда самолет взлетел, Саша прижался лбом к иллюминатору .  Аэропорт Минска растворялся в сумерках, но внутри него — и в сердцах его друзей — уже жили:
• звук выстрела, попавшего в «десятку»;
• тишина Хатыни;
• смех у Красного костёла;
• вкус драников и чая на прощание.
Это был день, который они никогда забудут.
Но ….
Где то там, в Ростовской степи, оставалась Таня. Её образ не исчез — он просто стал тише. Иногда Саша ловил себя на том, что:
• машинально оглядывается в толпе, ища её силуэт;
• замирает при звуке почтальонского звонка;
• представляет, как рассказал бы ей о своих победах на стрельбище.
Но письма не приходили. Звонки не раздавались. Она растворилась в степном просторе, как туман на рассвете.
Он не злился. Не обвинял. Просто хранил — бережно, как старую фотографию в кармане:
• её смех;
• её взгляд, когда она говорила: «Ты сможешь»;
• ощущение, что когда то она была его якорем.
Теперь его якорем стали друзья.
1. На сборах в горах. Ночью, у костра, Ирина вдруг сказала:
— Если бы не вы, я бы, наверное, сдалась после первого курса.
Лена фыркнула:
— Мы — команда. Команды не сдаются.
Саша улыбнулся:
— Значит, мы — спецназ,шучу.но мы команда.
После поражения на соревнованиях. Саша плохо выложился  на решающем выстреле. Сидел в раздевалке, сжав кулаки. Лена села рядом:
— Ты не проиграл. Ты научился. Встань. Завтра — новый день.
Они украсили ёлку самодельными игрушками, сварили глинтвейн, пели песни до утра. Ирина, неожиданно, запела:
«Пусть снег идёт, пусть ветер воет,
Но мы — вместе, и это стоит всего».
И все замолчали, понимая: это правда.
Иногда, перед сном, он думал:
«Таня была моей первой любовью. А Ирина, Лена — это моя первая настоящая дружба. И если любовь ушла в туман, то дружба — она как скала. На неё можно опереться.
Я не забыл Таню. Но я живу дальше. И это не предательство — это жизнь».
• Ирина тайно писала стихи — Саша однажды увидел раскрытый блокнот, но не стал читать, лишь улыбнулся и полжил на место.
• Лена мечтала стать знаменитым экономистом.
• Саша всё ещё хранил письмо Тани, написанное год назад — перечитывал раз в месяц, как напоминание о том, кем он был, и кем стал.
В один из вечеров, сидя на крыльце  домика стрелкового стадиона .находящегося в предгорья Заилийского Алатау, они смотрели на звёзды. Ирина тихо сказала:
— Знаете, я никогда не чувствовала себя такой… дома.
Лена кивнула:
— Да. Это и есть дом.
Саша улыбнулся:
— Значит, мы нашли его.
И они молчали, зная: это — их время. Время дружбы, роста, надежды. Время, когда прошлое отступает, а будущее — ещё не определилось. Но они готовы встретить его вместе.
Утро выдалось ясным, по весеннему звонким. На центральной площади Алма Аты толпился народ: студенты, рабочие, школьники с воздушными шарами, ветераны с орденами. Среди них — Саша, Ирина, Лена и Александр Русаков.
— Ну что, команда, — ухмыльнулся Русаков , поправляя галстук, — сегодня мы не экономисты и не стрелки, а…
— …представители передовой молодёжи! — подхватила Лена, поправляя ленту на флаге их института.
— Тише вы, — шикнула Ирина, — а то нас за весёлость из колонны выгонят.
Но сдержать улыбки не получалось. Даже под строгий взгляд куратора, который то и дело оглядывался: «Ребята из стрелковой секции, держите строй!»
Звучали марши, реяли знамёна, кто то в задних рядах затеял перекидываться шутками. Саша поймал взгляд Ирины — та едва сдерживала смех. Лена, серьёзная с виду, тайком показала ему кулак: «Не отвлекайся!»
После официальной части всё рассыпалось на группки:
• фотографировались у монумента;
• делились бутербродами из домашних сумок;
• спорили, кто быстрее добежит до фонтана.
— Давайте не расходиться, — предложил Саша. — У меня идея…
Через два дня они уже грузились в старенький автобус: рюкзаки, палатки, котелки, гитара Александра. Маршрут — предгорья Заилийского Алатау, туда, где пахнет можжевельником, а утром на траве — алмазная роса.
— Наконец то тишина, — вздохнула Лена, устраиваясь у окна. — Ни конспектов,ни семинаров, ни «срочно переделать».
— А кто будет ныть, что холодно, — предупредил Русаков , — тот дежурит у костра всю ночь.
— Договорились, — хором ответили Ирина и Александр.
Тропа вилась среди зарослей дикой яблони. Они шли, перекликаясь, время от времени останавливаясь:
• Ирина собирала цветы для гербария;
• Александр экспериментировал с ракурсами на фотоаппарат;
• Лена ворчала, что «опять камень в ботинок», но шла вперёд;
• Саша нёс самый тяжёлый рюкзак — «потому что мужчина», как он шутил.
К вечеру разбили лагерь у ручья. Пока ставили палатки, стемнело. Зажгли костёр. И тогда — тишина, только треск дров и далёкий крик птицы.
— Смотрите, — прошептала Ирина, указывая на небо.
Оно было усыпано звёздами так густо, что казалось — протяни руку и сорвёшь одну, как ягоду.
Александр достал магнитофон . Зазвучала песня — сначала робко, потом громче. Они пели то, что знали все: про дороги, про друзей, про «если друг оказался вдруг». Голоса сливались, а где то вдали мерцали огни города, будто напоминание: там — будни, здесь — жизнь.
Через неделю — другой пейзаж: бирюзовая гладь Капчагая, песок тёплый, как печёное яблоко, ветер с озера несёт свежесть.
— Я первая в воду! — крикнула Лена и, сбросив футболку, ринулась к волнам.
— Ну уж нет, — рванул Саша, догоняя её.
Ирина и Александр остались на берегу:
— Пусть побегают, — улыбнулся Александр. — Мы лучше пока тенёчек  найдём.
Они расстелили покрывало, открыли термос с чаем. Ирина достала книгу, но читать не стала — просто смотрела, как Саша и Лена брызгаются, как солнце играет на их мокрых волосах.
— Знаешь, — сказала она тихо, — вот такие дни — они как… капсула времени. Потом откроешь память, а там — это.
— Согласен, — кивнул Александр. — И пусть их будет больше.
Позже все четверо лежали на песке, загорали, время от времени окунались в прохладную воду. Разговаривали ни о чём:
• вспоминали, как на стрельбах Ирина случайно выстрелила в мишень соседа;
• смеялись над Сашей, который однажды перепутал соль с сахаром в каше;
• обсуждали, куда поедут следующим летом.
— В Тянь Шань, — заявил Саша, выжимая волосы. — Там ещё красивее.
— Только если ты не будешь нести мой рюкзак, — парировала Лена. — Я сама.
— Как скажете, — поднял руки Саша. — Но если устанете, я всё равно помогу.
Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в золото. Они сидели у кромки, ноги в воде, и молчали. Не потому что нечего сказать, а потому что слова были не нужны.
— Хорошо, — выдохнула Лена.
— Да, — согласился Александр.
— Лучше не бывает, — добавила Ирина.
— Значит, надо запомнить, — сказал Саша. — Чтобы потом, когда будет трудно, вспомнить вот это: солнце, воду, вас.
И они запомнили.
На песке остались четыре пары следов — как символ того, что даже в будничной суете есть место для радости, дружбы и простого счастья.

Последний экзамен сдан, диплом защищён — на твёрдую «пятёрку». В аудитории ещё пахнет мелом и нервным напряжением, а на столах лежат свежие корочки с гербовой печатью. Саша перелистывает страницы своей работы: графики, расчёты, выводы. Всё это — итог четырёх лет.
Но сейчас главное не диплом. Главное — прощание.
Они встретились в том самом Санатории Молодежный , где когда то начинали свой путь: Саша, Ирина, Лена. В комнате всё так же пахнет деревом и чаем, на стене — выцветшая карта Заилийского Алатау, у кровати — старые спортивные сумки.
— Ну что, — говорит Лена, ставя на стол чайник, — кто следующий?
— Я, — улыбается Саша. — Меня ждут в Ливановке.
— А я — остаюсь в Алма Ате , — вздыхает Ирина. — В научно исследовательский центр.
— А мне предложили остаться в институте, — кивает Лена. — Буду преподавать на кафедре планирования сельского хозяйства.
Молчание. Не тяжёлое, но окончательное. Они понимают: это конец их общей истории.
• Ирина, всегда сдержанная, вдруг берёт Сашу за руку:
— Ты научил меня не бояться сложных задач. Спасибо.
• Лена, обычно строгая, обнимает его:
— Если когда нибудь понадобится сердечный доктор  — звони. Даже если просто так.
• Саша, глядя на них, чувствует, как комок подступает к горлу:
— Вы — моя семья. И где бы мы ни были, это не изменится.
Они идут по городу — мимо института, мимо тира, мимо сквера, где когда то пили чай после тренировок.
— Помните, как я промахнулся на соревнованиях? — смеётся Саша.
— А как Ирина забыла патроны в автобусе? — подхватывает Лена.
— Или как мы все вместе застряли в лифте? — добавляет Ирина.
Смех. Тишина. Звёзды над Алма Атой.
— Это было лучшее время, — тихо говорит Саша.
— И будет ещё лучше, — отвечает Лена.
На аэровокзале — суета, крики, чемоданы. Друзья стоят рядом, но уже по разные стороны от перрона.
— Пиши! — кричит Ирина.
— Звони! — машет Лена.
Саша заходит в автобус . Оборачивается. Они ещё там — две фигуры, которые он знает наизусть. Потом авто  трогается, и они исчезают за поворотом.
В самолете Саша достаёт блокнот. Пишет:
«Сегодня я понял: дружба — это не место, не город, не институт. Это — люди. И даже если мы теперь в разных точках карты, мы всё ещё вместе.
Ливановка  ждёт. Там — новая работа, новые вызовы. Но я знаю: если станет тяжело, я смогу позвонить Ирине, написать Лене, и они ответят.
Это не конец. Это начало».
Потом убирает блокнот, смотрит в окно. Степь тянется до горизонта, а где то там, впереди, — его новая жизнь.
В совхозе его встретили сдержанно:
— Ну, экономист… Посмотрим, что умеешь, — сказал директор, пожимая руку.
Саша кивнул. Он знал: доказывать придётся делом.
Он ходил по полям, разговаривал с бригадирами, изучал отчёты. В голове крутились цифры, графики, воспоминания о стрелково командных тренировках.
Вечером, сидя в скромной комнате, он протянул к себе с гостиной  телефон. Набрал номер Ирины.
— Привет. Как ты?
— Нормально. А ты?
— Тоже. Но… скучаю.
— Я тоже, — тихо ответила она.
Потом позвонил Лене. Та, как всегда, бодро:
— Ну что, герой экономист, как там твоя Ливановка?
— Живая. И я живой.
— Вот и правильно. Держись.
• Письма — редкие, но важные. Ирина пишет о своих исследованиях, Лена — о студентах, Саша — о планах по оптимизации совхоза.
• Обещания — «Когда нибудь встретимся. Обязательно».
• Тишина — та, что бывает между звонками, когда каждый из них думает: «Как они там?»
Однажды, стоя у поля с пшеницей, Саша подумал:
«Мы разъехались. Но мы не расстались. Потому что дружба — это не расстояние. Это — то, что остаётся в сердце, даже когда все разъезжаются».
И он улыбнулся. Впереди — работа. Впереди — жизнь. А где то далеко — друзья, которые всегда рядом.
Саша и сам не ожидал, что его путь в Ливановке окажется таким коротким. Всего то год с небольшим — но за это время он успел:
• внедрить систему планово предупредительных ремонтов техники (полевые бригады уже отмечали: простоев стало меньше);
• перестроить график посевных работ с учётом метеопрогнозов — в результате совхоз первым в районе завершил сев;
• наладить учёт кормов и рациона для скота, сократив перерасход на 15;%;
• составить экономическую модель оптимизации перевозок урожая — её даже опубликовали в областной аграрной газете.
О его инициативах заговорили. Сначала — на уровне района. Потом — в области.
В один из октябрьских дней, когда Саша разбирал отчёты в кабинете агронома, раздался телефонный звонок.
— Омельяненко? — голос в трубке был деловитым, без предисловий. — Вас вызывают в Камышнинский райком КПСС. Завтра в девять. Возьмите трудовую и дипломы.
— По какому вопросу? — спросил Саша, чувствуя, как внутри что то дрогнуло.
— По кадровому. Всё узнаете на месте.
В райкоме его приняли без проволочек. За столом — секретарь райкома, заведующий сельхозотделом, инспектор по кадрам.
— Мы изучили вашу работу в Ливановке, — начал секретарь. — Впечатляет. Но нам нужно не локальное улучшение, а системный подход.
— По району в целом? — уточнил Саша.
— Именно. Будете курировать сельское хозяйство всего Камышнинского района. Планирование, координация, контроль.
Саша молчал. Он представлял себя агрономом, экономистом, возможно — главным специалистом совхоза. Но не чиновником райкома.
— Боюсь, я не готов к такой ответственности, — сказал он честно.
— А мы считаем, что готовы, — отрезал секретарь. — У вас есть знания, опыт и… смелость предлагать новое. Это сейчас важнее всего.
Уезжал он тихо. Никаких торжественных проводов — только рукопожатия, объятия, пару слов на прощание.
— Будем следить за твоими успехами, — сказал директор совхоза, передавая пакет с документами. — Только не забывай нас.
— Не забуду, — ответил Саша. — Если что — звоните.
Саша обернулся. Поле, поселок ,сад у пруда — всё это теперь оставалось позади.
Кабинет. Стол. Телефон. Папки с планами и отчётами. На стене — карта района, усеянная метками: совхозы, автобазы ПМК, сельхозтехника, сельхозхимия, ГРП, элеваторы.
Его задача:
• анализировать урожайность по всем хозяйствам;
• распределять технику и горючее;
• контролировать выполнение планов;
• готовить предложения для областного управления.
Всё — в масштабах района. Всё — с привязкой к партийным решениям.
Он сел за стол, разложил бумаги. В голове крутились цифры, но теперь это были не локальные расчёты, а макропоказатели:
• сколько гектаров под зерном;
• какой процент готовности к зимовке скота;
• где нехватка механизаторов;
• куда срочно нужны запчасти.
Вечером, вернувшись в съёмную квартиру, Саша достал блокнот. Писал:
«Сегодня я понял: моя комсомольская юность закончилась. Больше нет „своего“ совхоза, нет маленькой команды, с которой можно было всё обсудить у костра. Теперь я — часть системы.
Но это не значит, что я перестал быть собой. Я всё так же верю:
• в расчёты, а не в показуху;
• в людей, а не в отчёты;
• в то, что сельское хозяйство можно сделать эффективнее — если подходить с умом.
Я не знаю, справлюсь ли. Но я попробую. Потому что если не я — то кто?»
Потом убрал блокнот, подошёл к окну. Вдали, за райцентровскими  огнями, темнели поля. Где то там, в темноте, работали фермы, догорали костры у бригад, скрипели ворота коровников.
Это был его район. Теперь — его ответственность.
На второй неделе работы он совершил объезд. Не по плану, не с инспекцией — просто поехал по хозяйствам, чтобы:
• поговорить с агрономами;
• посмотреть на состояние техники;
• понять, где реальные проблемы, а где — „бумажные“.
В одном совхозе ему показали:
• сломанный комбайн, который ждали ещё в августе;
• склад с кормами, где не хватало вентиляции;
• бригадира, который работал за троих, потому что остальные ушли на стройку.
Саша записывал. Запоминал. Потом вернулся в райком и начал составлять план реальных мер, а не формальных отчётов.
• Письма от друзей. Ирина писала из Алма Аты : «Ты там не заскучай среди бумажек!» Лена из тоже  Алма Аты: «Если понадобится совет — звони в любое время».
• Воспоминания о стрелково командных сборах. Иногда, сидя за отчётами, он мысленно возвращался в горы, к костру, к смеху друзей.
• Чувство одиночества. Он больше не был «своим» ни в одном совхозе — теперь он был «начальником». И это меняло всё.
Однажды, подписывая очередной документ, он подумал:
«Я больше не комсомолец энтузиаст. Я — специалист. И моя работа теперь не в том, чтобы самому пахать поле, а в том, чтобы помочь пахать тысячам других.
Это сложнее. Но, возможно, важнее».
И он снова склонился над картой района, отмечая красным зоны, требующие срочного вмешательства.

Было время, когда молодость измерялась не лайками и подписчиками, а совсем другим.
Жили ребята — простые, работящие. Учились, трудились, мечтали. Не ждали, что всё само придёт в руки. Если надо было — брались и делали. Даже когда тяжело. Даже когда не верили другие.
Учились не ради корочки, а чтобы уметь. Трудились не только за зарплату, а потому что иначе не могли. Помогали не из расчёта, а по человечески.
Помнится:
• как после смены собирались все вместе — не в кафе, а просто на лавочке, с квасом  в кружках;
• как писали письма от руки, ждали ответа неделями, берегли эти листочки;
• как в поход ходили с одним рюкзаком на четверых — и не жалели ни о чём;
• как смеялись над своими промахами и поддерживали друг друга, когда было трудно.
Любили по настоящему — без игр, без масок. Дружили крепко — не на месяц, а на годы. Мечтали вслух — про большие дела, про новые стройки, про то, как сделают жизнь лучше.
Не было у них модных гаджетов, не было тысяч вариантов развлечений. Зато было:
• чувство, что ты нужен;
• уверенность, что рядом — свои;
• радость от простого: от солнца утром, от запаха свежескошенной травы, от хорошей песни под гитару.
И самое главное — была вера. В себя, в друзей, в то, что делаешь. Вера, что если постараться, всё получится. Что завтра будет лучше, чем вчера.
Сейчас кажется, что это было давно. Но те чувства — они настоящие. И те люди — они были настоящими.
Они не думали, что станут примером для кого то. Они просто жили. Честно. Открыто. С душой.
И если спросить их теперь: «О чём не жалеете?» — они, улыбнувшись, ответят:
«О том, что были молодыми. О том, что любили. О том, что дружили. О том, что верили».
Потому что настоящая молодость — она не стареет. Она остаётся в сердце. Навсегда.
•  •  •  •