Маркесу

В лаборатории, где время – реторта,
и прах Аурелиано на стекле,
стоит бутыль с прозрачной жидкостью:
в ней жёлтые цветы, твоё «нет» и моё «может быть».

И кажется, будто всё это – на подоконнике,
где муравьи тащат кристалл соли, будто глыбу,
а я читаю твой почерк, похожий на корни,
и думаю о Макондо, как о родине, которой не было.

Здесь воздух спертый, словно в склепе, запечатанном на век,
но дышится легко. Ты учил превращать обвал
в инерцию листопада. И боль – в сюжет для голубей.
И я теперь смотрю на мир, как на черновик, одобренный тобою.

Мой февраль пахнет миндалём и порохом твоих строк.
Я ношу в кармане камень – сувенир из Гвадалахары.
И когда слышу гром, то знаю: это не гроза,
а просто кто-то перечитывает сцену с жареными бананами.

И я тоже пишу. О сломанных стульях, о тени на стене,
о том, что любовь – это диагноз с инкубационным периодом в сто лет.
Пишу, чтобы память, захлебнувшись, отступила,
как море от суши в твоих самых коротких рассказах.

Но сегодня окна плачут, и мир размыт, как акварель.
Капли стучат в ритме мелких констатаций: жил, любил, писал.
И я понимаю, что это не просто непогода за стеклом.
Это дождь, ливший четыре года, одиннадцать месяцев и два дня.