Лесли, которая решила притвориться муравьём

Однажды Лесли, проснувшись в обычной квартире с обычным утренним светом на обычных обоях, внезапно осознала, что больше не может. Не могла дышать этим воздухом, который пах вчерашним супом и экзистенцией. Тогда она решила притвориться муравьём. Это было просто: нужно было лишь перестать быть Лесли и стать точкой с шестью лапками. Сначала она просто легла на пол, но этого было недостаточно. Тогда она закрыла глаза и представила, что её сознание — это не шар в черепе, а крошечная искра, ползущая по плинтусу. И мир преобразился. Ковёр превратился в бескрайнюю пушистую саванну, где каждая ворсинка была деревом. Ножка стола вознеслась к невидимому небу, монументальная и загадочная, как египетский обелиск. Пылинка, парящая в луче света, стала планетой, медленно вращающейся в золотой атмосфере. Лесли-муравей смотрела снизу на знакомый мир и плакала от восторга — если бы у муравья были слёзы. Всё было новым. Каждая трещинка в паркете — каньоном, каждая крошка — священной горою. Это было состояние чистой, незамутнённой чудесности. Но тут её, уже почти у цели, догнал призрак Лесли. Мысль, точная и холодная, как скальпель: «Ты знаешь, что это стол. Муравей — нет. Ты обманываешь себя». Лесли замерла. Да, она смотрела на мир глазами, лишёнными контекста, но в её тылу, в тёмной крепости черепа, сидел целый штаб знаний: «стол», «дерево», «ламинат», «Икеа». Она притворялась дикарём, тайком сверяясь с цивилизационной картой. «Хорошо, — подумала она. — Тогда я забуду». Она не просто притворилась муравьём — она стёрла Лесли. Отпустила память ума, как ненужный балласт. И вот она, настоящий муравей, ползёт по бесконечной коричневой равнине. И знаете что? Было ужасно скучно. Просто коричнево. Просто пол. Никаких каньонов и священных гор — только инстинктивная необходимость ползти куда-то, тащить что-то, быть частью слепого, кишащего целого. Мир сузился до точки на кончике усиков. Это была жизнь без вопросов, без удивления — чистая, беспросветная обыденность в микроформате. Лесли-человек с ужасом отскочила от этого состояния. «Боже, — прошептала она уже своими губами, лёжа на твёрдом полу. — Так я же и есть этот муравей! Я сижу в своей комнате, смотрю на привычный потолок и думаю, что знаю всё. Я живу в крошечном мирке своих мыслей, своих маршрутов: работа, диван, магазин. Я вижу не стол, а ярлык «стол». Я вижу не мир, а его описание. Я так же слепа!» Но разница была в одной детали. Муравей не знал, что есть большее. А Лесли — знала. Она вспоминала моменты — редкие, как алмазы в пустой породе, — когда границы «я» расплывались, и мир входил в неё потоком красок, звуков, смыслов. Она знала о возможности безграничного восприятия. Она чувствовала его, как спящий чувствует зов утра. И тогда Лесли сделала то, что делает любой, кто устал от театра с одной декорацией. Она выключила свет. Не свет в комнате. Свет сознания. Тот самый, который освещает столы, муравьёв и мысли о них. Она вылетела в абсолютную пустоту. Это не была пустота отсутствия. Это была пустота до. До формы, до имени, до «я». И она оказалась погружённой в субстанцию, описать которую можно только как космический оргазм. Волна чистого, немотивированного блаженства, не имеющего ни источника, ни цели. Это было так хорошо, что даже мысль «я Лесли» растворилась бы в этом сиропе света, если бы там было кому растворяться. «Нет, — мелькнуло где-то на последнем рубеже исчезающей идентичности. — Я не собираюсь это покидать». И это намерение — не покидать, не цепляться, просто быть — стало новым видом внимания. Лесли (хотя этого имени уже не существовало) стала чутко наблюдать, что происходит с этим блаженством. Оно начало меняться. Как пена, шипящая и невесомая, оно медленно оседало, уплотнялось, превращалось в жидкость. Из недифференцированного сияния начали рождаться потенциалы. Тихо, без малейшего звука, начало создаваться пространство. Не одно — словно слои плёнки, одно за другим. Затем в самом грубом из них начала складываться форма, знакомая и странная одновременно. Собиралась Лесли.
;
Но та, что наблюдала, ничего не знала об этом процессе. Она смотрела, как из тумана проявляется силуэт, как будто сама Вселенная решила нарисовать девушку на полу. И тут — щелчок. На поверхности этой нарождающейся формы всплыл отголосок ума. Мысль, робкая и любопытная: «А что если… создать себя новую? Если такая возможность есть прямо сейчас…» Мысль не успела закончиться. Пространство содрогнулось от беззвучного вопроса, который прозвучал как гром: «А КТО это хочет создать?» Всё опять поплыло, растворилось. Форма Лесли распалась. Но — и это было самым странным — творение не прекратилось. Оно продолжилось с удвоенной силой, только теперь в нём не было ни создателя, ни создаваемого. Это был чистый, самовоспроизводящийся процесс. Танец, в котором нет танцора, только танец. Музыка, в которой нет музыканта, только звук. И в самый центр этого процесса, как печать, вернулось то самое чувство. То, с которого всё началось у ножки стола. Состояние удивления. Изумления. Жадно-детского, ненасытного любопытства. Оно не принадлежало теперь ни Лесли, ни муравью. Оно было встроено в ткань самого творения, мерцая в каждом новом рождающемся слое реальности. Оно было манящим. Оно было прекрасным. А на полу обычной квартиры, в луче обычного утреннего света, лежала обычная девушка. Она медленно открыла глаза. Потолок над ней был всё тем же потолком. Но почему-то сейчас он выглядел так, словно его только что придумали. И, кажется, сделали это просто от избытка любопытства.