Грешней меня нет и нет красивей!

Всходит остролистая зеленая пшеница, растет; через полтора месяца грач хоронится в ней с головой, и не видно; сосет из земли соки, выколосится; потом зацветет, золотая пыль кроет колос; набухнет зерно пахучим и сладким молоком.

Выйдет хозяин в степь – глядит, не нарадуется. Откуда ни возьмись, забрел в хлеба табун скота; ископытили, в пахоть затолочили грузные колосья. Там, где валялись, – круговины примятого хлеба… дико и горько глядеть.

Так и с Аксиньей: на вызревшее в золотом цветенье чувство наступил Гришка тяжелым сыромятным чириком. Испепелил, испоганил – и все. Пусто и одичало, как на забытом, затравевшем лебедою и бурьяном гумне, стало на душе у Аксиньи после того, как пришла с мелеховского огорода, из подсолнухов. Шла и жевала концы платка, а горло распирал крик. Вошла в сенцы, упала на пол, задохнулась в слезах, в муке, в черной пустоте, хлынувшей в голову…

 А потом прошло. Где-то на донышке сердца сосало и томилось остренькое. Встает же хлеб, потравленный скотом. От росы, от солнца поднимается втолоченный в землю стебель; сначала гнется, как человек, надорвавшийся непосильной тяжестью, потом прямится, поднимает голову, и так же светит ему день, и тот же качает ветер…

По ночам, исступленно лаская мужа, думала Аксинья о другом, и плелась в душе ненависть с великой любовью...
/М. Шолохов "Тихий Дон"/

 Грешней меня нет и нет красивей!

Как всходит пшеница зелёная,
Листочком своим остра;, как игла.
Землёю-кормилицей холёная,
Всё лето под солнышком сил набрала.
И грач в ней хоронится с головою,
Сосёт она соки из чёрной земли.
Покроется жёлтой, медовой пыльцой,
Чтоб в зёрнах молочных все дни расцвели.

Хозяин глядит — не нарадуется,
На колос, что в пояс ему налитой.
Да только беда, как всегда, крадучись,
Пришла в его хлеб на лихой водопой.
Табун, будто черти, полями промчался,
И в землю втоптал золотые хлеба...
И там, где мой колос тугой красовался —
Лишь горькая, дикая в сердце мольба.

Так вот и со мной! Словно с нивой созревшей!
На чувство моё, что цвело, как заря,
Нагрянул мой Гришка, душой осмелевший,
И волю мою подмял под себя!
Испепелил, испоганил, до боли,
И бросил одну посредине дорог.
И стало на сердце, как в выжженном поле,
Как будто сам чёрт мой покой уволок!

Я шла от него, от подсолнухов наших,
Концы от платка, как безумная, рву.
И нет в целом мире горше той чаши
Той муки, с которой я ныне живу.
Упала на пол, задохнулась от крика,
От чёрной дыры, что в груди у меня...
А после... прошло. Только боль многолика,
Как жало пчелы, жалит день ото дня.

Но хлеб, что потравлен, он к солнцу поднимется!
От Божьей росы он воспрянет опять!
Сперва, как калека, согнётся, принимается,
Потом будет прямо, как воин, стоять!
Так я поднимусь! Хоть ветер качает!
И пусть на душе и позор, и тоска!
Любовь моя с лютой враждой повенчает
Меня, с моим Гришей, наверняка!

Решила! Отнять! У жены его кроткой!
Залить его, змея, любовью своей!
Пусть стану для всех я плохою казачкой,
Но будет он мой, до скончания дней!
Пусть ночью Степан на груди засыпает,
Железной рукой обнимает во сне.
А думка моя, как змея уползает
К другому, к тому, кто всех ближе ко мне!

И днём, когда встречу, пройду, завлекая,
Неся своё тело, что рвётся к нему.
И гляну в глаза его, чёрта донского,
Бесстыдно, зазывно... и всё я возьму...

И вот я топлю свои думки в заботах,
В корыте стираю до боли в руках.
Но сердце стучит — я иду на охоту,
И сладкая гибель таится в глазах.
Я знаю, где ходит, какими тропинками,
Где смотрит на Дон с какого бугра.
И взгляды летят, как сухие былинки,
Зажжённые спичкой в разгаре костра.

Отняла! Взяла! У жены его тихой!
Сожгла его душу любовью своей!
Пусть слава по хутору катится лихо,
Грешней меня нет и нет красивей!
Пусть ночью Степан проклинает измену,
И пусть он колотит меня кулаком!
Я страшную, горькую выплачу цену,
Но буду я с милым моим казаком!

А хлеб, что потравлен... он вырос, конечно...
Да только зерно в нём — полынь с горчичной.
И счастье моё... не бывает, знать, вечным...
И плата за грех — срамота да любовь...

Песня: https://t.me/Amelsoul/530