О Credo 6. К Блаженству 2

А теперича, из своих – «Блаженным».
Правда, помимо Леонида и Даниила, такое прозвище от меня заслужили не только они. Скорее всего, не обошёл им я и себя, грешного – ибо значение этого имени (Б) приплясывает. От юродства – до святости. Ну, а уже от первого, в одну сторону недалеко и до банального уродства, а в другую...
В общем, святых мы здесь тревожить не станем. Дабы не раздражать хотя бы того же Невзорова.
Я ить за Глебычем в полглаза подсматриваю. А вдруг – и он за мной!? Мало ли чего... Хотя это – вряд ли. Дюже он пиитство не уважает. А то, что тоталитаризмы всякие мы оба бичуем, так и здесь – с существенно разных позиций (при определённых совпадениях).
Однако – Даниилу Леонидовичу. С «блаженством». От Вольфа Никитина (из Былого).

Мой Цветок, волнующий и ласковый,
Что таит задумчивость Твоя?
Умащал маслами и лекарствами
Врач Пэан поверженных в боях.
Там – Гомер и боги олимпийские.
Нам до них вовек не дотянуть.
И в гарем султана с одалисками
Вместе с Энгром мне заказан путь.
Я смотрю на чашечки лиловые
И ищу достойные слова.
Ведь никак не хуже Гумилёва я,
Да полна дурманом голова.
И пэон в поэзии не пользую,
Как блаженный мистик Даниил.
Мой Цветок, на тему эту скользкую
Ты меня напрасно заманил.
(Мой цветок..., 15.06.2016)

Игра слов... Пион (цветок), Пэан (Пайеон) – врач (военврач) богов, излечивший Ареса, Пеан (хоровая лирическая песня, адресованная Аполлону и прочим богам, включая Асклепия)...

Пеон (также пэон) – стопа античного квантитативного стихосложения, состоящая из 5 мор, трех кратких и одного долгого слога. По месту расположения долгого слога различаются пеоны I, II, III и IV. Пеон I —UUU, II U—UU, III UU—U, IV UUU—.
Начиная с символистов (Андрей Белый, Валерий Брюсов) имеется традиция вводить понятие пеона в русское силлабо-тоническое стихосложение, определяя пеон как сложную стопу из 3 неударных и одного ударного слога.
Подробно использование пеонов, как поэтический прием, рассматривает Даниил Андреев в своей работе «Некоторые заметки по стиховедению» и активно их применяет в своих произведениях. В работе Новые метро-строфы содержится обширная классификация вводимых им «метро-строф» с примерами, часть VI работы называется «Пэоны и гипер-пэоны».
Пример пеона в работе Даниила Андреева «Новые метро-строфы»:

Над рекою, в невидИмом предвечерии,
Уж потрескивал задумчивый костёр,
И туманы, голубые как поверия,
Поднимались с зарастающих озёр...

«Романтические цветы» – второй сборник стихов Николая Гумилева, выпущенный в Париже в январе 1908 года на собственные средства.
Первое издание «Романтические цветы» вышло с посвящением Анне Андреевне Горенко. В сборник вошло 32 стихотворения. Три из них в дальнейшие издания не включались, одно было включено в сильно урезанном виде.

К стишку (моему) прилагалась фотка Натки. В задумчивости, с букетом пышных пионов в руках.
На счёт «хуже-не хуже» (в сравнение с Николаем Степановичем) я, вестимо, загнул. Так – в «одурман-задых» от тех Пионов.
Пеон, как стихотворную стопу, специально не пользовал. Разве, где случайно проскакивала.
Ну, а Блаженный Даниил подвернулся аккурат к этой стопе.
Сам я мистике, в принципе, не чужд (особенно – по далёким уже годам). Но... Без крайностей и, главным образом, по-герменевтски, в слово («слухачески», а не «визионерски»).
Вторым (по Свиткам) в «блаженство», чтобы прямо (у меня), удостоился Михаил Врубель. Ну, это понятно.

Мой Демон…
Мог бы и побрезговать!
Преминуть. Мельком заглянуть.
А я работал бы над фресками,
веков снимая пелену.
Писал бы лики чистых ангелов.
Пилоны нефов украшал.
И от озноба бы не вздрагивал,
в обрыв не рушилась душа.
И не ломилась в келью-комнату
лиловым призраком сирень.
И мысли были бы не скомканы
в мозгах, что сами набекрень.
Зачем ты, Лермонтовым брошенный,
меня отравой опоил?!
Аз есмь воробышек взъерошенный,
юрод, блаженный Михаил.
(Мой Демон, 19.06.2017)

Кстати: «Мой Цветок...», «Мой Демон...»... К тому же – демон, пеон... Переклики!
А ещё и «лиловые призраки сирени» (к тем лиловым пионам). И «мозги набекрень» к «полной дурманом голове».
А и разрыв во времени (между этими виршами) почти ровно год.
Третьим явился Блаженный Николай (Н. И. Глазков, 1919–1979). Пиит, запомнившийся (многим) в роли «летуна» Ефима, по знаменитому фильму Андрея Тарковского («Андрей Рублёв»).
«Акростих» (Владу).

В Духов День над Западной Двиною
Проплывал блаженный Николай.
Высадившись в облако парное,
Тоненько звонил в колокола.
Амнезия, братцы! Амнезия.
Лётных дел исчезли мастера.
Ложью околдованы низины.
Истина бездомная стара.
Нищая распята на Голгофе.
Изгнана из жизни небылой.
Звёздочкой эмалевой в окопе.
Веточкой оливы под золой.
Ищут следопыты и юннаты.
Тают над рекою облака.
Ежли что, останутся цитаты
Бывшего икара-мужика.
Сколько нас мелькнуло понарошку!?
Кануло бесследьем в Никогда.
А швырнули б лапоть на дорожку –
Вот она б и вспыхнула. Звезда!
Новая. Хорошая. Большая…
(17.03.2020)

Прообразом того (киношного) Ефима был рязанский монах Николай Крякутной

[Говорят, что «...в Рязани находится старая белокаменная церковь, возле которой, по преданию, поднялся в воздух первый россиянин, рязанский монах Никола Крякутной. В летописях было сказано: «...и сшил он полотняный шар поболе шатра, и надул его дымом вонючим и поганым, и нечистая сила подняла его выше березы и ударила о колокольню. И убился бы он насмерть, если бы не ухватился за веревку от колокола...». Монаха Крякутного за сие дерзновенное деяние отправили в Соловецкий монастырь.
Эта легенда легла в основу знаменитого эпизода полета на воздушном шаре «Лечу! Лечу» в кинофильме А. Тарковского «Андрей Рублев».
«Мужик всплескивает крылами и, с восторгом в очах, с криком «Летю-уу», рушится вниз. Это начало фильма «Андрей Рублёв», и мужика-эпиграф там сыграл Николай Иванович Глазков. Он был очень хороший поэт. Кроме того, он обогатил мировой словарь одним словом, что само по себе немало. Слово – самиздат.
Глазков прожил жизнь московским юродивым. В годы, когда печататься не было совсем уж никакой возможности, он отстукивал свои стихи на машинке, скреплял стопочку кое-как и на титуле по ниже названия писал: самсебяиздат или самиздат. Среди стихов были замечательные, такие, что запоминаются навсегда...» (Лев Лосев. Крестный отец самиздата. В кн. Солженицын и Бродский как соседи: [сборник статей] / Л. В. Лосев. – Санкт-Петербург: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. – 604с.)]

Памяти отца (Н. Глазков). «Большевик».

Рождённый, чтобы сказку сделать былью,
Он с голоду и тифа не зачах.
Деникинцы его не погубили,
Не уничтожил адмирал Колчак.
Он твёрдости учился у железа,
Он выполнял заветы Ильича.
Погиб не от кулацкого обреза,
Погиб не от кинжала басмача.
И не от пули он погиб фашистской,
Бойцов отважных за собой ведя...

Законы беззакония Вышинский
Высасывал из пальца у вождя.
И бушевали низменные страсти,
А большевик тоскливо сознавал,
Что арестован именем той власти,
Которую он сам и создавал!

Ну а потом его судила тройка.
Чекистов недзержинской чистоты.
Он не признал вины и умер стойко
В бессмысленном бараке Воркуты.

Большевиков – не люблю. Хотя и там, среди них, разные были.
В чистоте чекистов уже «дзержинских» сильно сомневаюсь! Всё это кодло (как «орган», от и до) заслуживает никак не меньшего, чем их коллеги-вороги из Третьего Рейха. Но... Умом Россию не понять...
Из своего («Слова из песни»)

Ах! Какая лепилась эпоха!
Гром побед, комсомольские стройки.
«Новый наш…» – без царя и без Бога.
Удалые судебные тройки.
На рысях. Никакой волокиты.
Шито-крыто: к чертям протоколы!
Шелест списков Хрущёва Микиты.
Щёлк затворов Ежова Николы.
(16.11.2014)

Поскольку и «чекистам», и «вождям» (от и до) у меня хватало, нарою с тем блаженным «летю-уу...».
И с ним не обошлось без забавы.

Похоже, что предел. Спел оду унитазу.
Качусь всё дальше вниз. Не только, как пиит.
И ноги уж не те. Сдаю на оба глаза.
Меня легонько ткни – и…вдребезги разбит.
Вот так, моя душа! Теперь не отвертеться.
Осталось дотерпеть – и здравствуй, пустота!
Дышу под каждый шаг. И чаще снится детство.
Оно зовёт к себе, в забытые лета.
Зачем тогда ремонт? К чему все эти страсти?
Коротенький разбег – и я уже летю
По финишной прямой. На свой последний праздник.
Где я ещё спою на кураже этюд.
(6.05.2015)

Последняя строчка (с куражом, и именно из-за него) – больно неуклюжая. Но править, сколько не перечитываю, лень. Хотя и легче лёгкого. Просто жалко того куража. Или, всё-таки, кураж (тот)!? В смысле – жалко.
«Летю» – как-то к Николаю Глазкову, а вот «ода унитазу»...

В жизни я своей дерьма
Нюхал много всякого –
Лишь больница и тюрьма
Пахнут одинаково.
И встаёт, чуть память тронь,
Этой – похоронной,
Этой самой, этой – вонь Хлорки
разведённой.
И, глаза прикроешь лишь, –
Вихрь видений страшен:
Кажется, что сам сидишь
Ты на дне параши...
Нету разницы большой,
Разобраться если,
Между жопой и душой
В этом божьем месте.

Александр Константинович Гладков (1912–1976). Одной буковкой, если в прозвище, с Блаженным Николаем разошёлся. Не случайно я их, бывало, путал. Так, и годами (жизненными) близки...
Драматург, киносценарист («Гусарская баллада» Э. Рязанова!). В 1948-м был сослан в Каргопольлаг («за хранение антисоветской литературы»).
Прихватывать Гладкова начали раньше.

[Поставленная в 1945 году его пьеса «Новогодняя ночь» («Жестокий романс») была осуждена постановлением ЦК ВКП(б) и названа официальной критикой «слабой и безыдейной», уводящей в мир «фальшивых переживаний».]

Кстати (к Перекликам). ЖР от Гладкова к фильму того же Рязанова («Жестокий романс», 1984) отношения не имеет. Оный случился по мотивам «Бесприданницы» А. Островского.
А «летю» меня цепляло не раз... Похоже, не без «полёта» Саши Башлачёва – пусть и не так драматично

Перекрёсток – не крест. Не поднять на плечах и не вынести.
Все слова – невпопад, в незачёт, в лабуду, в никуда.
Да и время – в обрез. Разлетаются по ветру вырезки.
И отсчёт – как набат. И сквозь пальцы, в минуты – года.
Не поднять, не обнять. Остаётся – молчания золото.
Отольётся в него, что когда-то таил между строк.
А иначе – резня! А иначе… И так всё расколото!
Слишком много врагов, слишком часто на взводе курок.
Перекрёсток разлук… Перекрой перекрестье прицельное!
Уходя – уходи. Не вытравливай в сердце дупло.
Ни к добру, ни ко злу. Я летю в самое беспредельное.
Никаких супротив. Ну, а вам – оставляю добро.
(Перекрёсток, 12.04.2016)

А ещё – шло это в переклик уже со своим (более ранним)

Дождь падал волнами, полосами.
Нет, он, скорее, ниспадал.
И мягкими ночными глоссами
в четверг аукалась среда.
И окунался сквер за окнами
в глубокий свет прожекторов.
И тротуаров ленты мокрые
текли к распятиям дорог.
И что-то там ещё мерещилось –
на перекрестье этих лент.
Водой заполненные трещины
и жизни уходящей тлен.
(9.07.2015)

Летююю... Алёнке Булычевой («Ещё полетаем!»). Ободряющее

Всё реже мы летаем,
всё сумрачнее сны.
До ложа доползти, а там – забыться.
Исход – всегда летален.
Всё меньше новизны.
Всё чаще спотыкаются копытца.
А так порою тянет
на крыльях воспарить!
Над бренностью мирскою, над юдолью.
Над подлыми властями…
– Одумайся, старик!
Уж смотрится в тебя сама «летальня».
– Нет, Смертушка – подвинься!
Я трошки погодю
и крылышки свои ещё направлю.
Ты не сочти за свинство,
но я таки летю –
подбитый, но не сломленный журавлик.
(15.04.2016)

Впрочем, о своих блаженных «летюках» (лужинско-гаршинских и пр.) я расписал, подробнее, отдельно (А не полетать ли нам!?, 6.06.2024).
И, вот, уже только после Глазкова в «блаженные» (у меня) угодил и Леонид Губанов.

Губанов мне не стал иконой.
Он даже Блока не затмил.
Но был, не скрою, чем-то мил.
И чем-то вроде полигона.
Прости, блаженный Леонид!
Что редко вкруг тебя ширяю.
Я много большее теряю.
Исчерпан промысла лимит.
Рыбёшка добрая ушла.
Приелись устрицы и раки.
И свет, намоленный во мраке,
истаял попусту.
Аншлаг!
Вернее, – занавес. С любовью…
С любовью мы и отойдём.
А что жена… Так участь вдовью
неспешно скрасит житиё.
Ужо без принцев и амуров.
В земных заботах и делах.
Оставив пафос «ох» и «ах!».
Найдёт себя.
Была б фортуна.
И свет, намоленный тогда…
(По следам былого, 26.03.2020)

В знак благодарности «крестнику», на одном (с таким знаком) я не остановился. И снова – с «Прости!».

Театра чёрного абсурд
Под небом сумрачным, сакральным,
Над телом вздёрнутой Украйны
Творит расстрельный самосуд.
На кобзе мёртвый менестрель
Князьям играет увертюру.
Пылают каски волонтёров
На перламутровом костре.
У карт краплёных ярлыки
Набухли ересью стригольной.
КобзАрь бренчит заупокойно,
И козни строит Арлекин.
Прости, блаженный Леонид!
За эти жалкие «подвески».
Горят сады и арабески
По вавилонам пирамид.
(Обещанное на «Менестреля», 29.07-1.08.2022)

А под губановское «Иван Грозный» (в эпиграф) пришёлся и «Блаженный Алексашка». Ну, это уже в чуть инаковое значение этого эпитета.

Немножко я авторитарен.
Суды завязаны на мне.
А Орда вовсе не татарин.
И чем Макей не оппонент?!
Махну флажком – рулят на Запад.
Даю отмашку – на Восток.
Я различаю каждый запах.
И позволяю баловство.
Авторитарен, но немного.
Зато я правды оберег.
Нет Власти нежели от Бога.
Она ж тяжЕлее вериг.
(31.08.2020)

Орда – и в самом деле не татарин. И тем более – не знаменитый наш земляк (художник, композитор и пр.) Наполеон Матеуш Тадеуш Орда (1807–1883).
Орды ведь тоже бывают разные. Среди них встречаются и весьма одиозные «политические деятели» (будто в нашем Лукаморье есть какие-то иные – сверху донизу).
А уж о том, кому это адресовывалось... На огромезный сборник давно сподобилось.
Из очень давнего (Снова о Нём, 10.11.2013)

По прихоти одной завёл страну в тупик.
Зазря честит то звёзды, то Америку.
Иной грехи давно бы кровью искупил.
Так нет: по-бабьи закатил истерику.
«Наручники сюда! В железо, в каземат!
Остричь. Содрать погоны. Розог порцию!».
А к вечеру остыл. Просил простить за мат.
Почти как Грозный. Разве что в эмоциях
Кого-то в проруби осталось утопить.
И сына зашибить державным посохом.
Тупик, сограждане! Однако же – тупик.
И не по Репину. Скорей, по Босху.
(10.11. 2013)

Сегодня (со вчера) Оно красуется на т. н. ВНС. Всех служащих сгоняют (по их организациям) глядеть этот спектакль по телевизору...
Ну, а уж себя самого в ранг «блаженных» (буквально!) я возвёл в часы своего «больничья» (июнь 2022-го). Где складывалось на пару с Бродским

Просветили, подогрели, намагнитили висок.
Если стану идиотом, в руки сунут туесок.
Хоть лозовый, хоть пеньковый. Хоть корзинку на ремне.
В лес уйду, и там, косому, Бог откажет дельце мне.
Он подарит царь-грибницу, где одни боровики.
И забуду я, блаженный, тайну броскую строки.
На гробницу с фараоном, что биолог завещал,
Загружу я полный короб в недра скважин и пещер.
Подкормлю грибной половой отставное мумиё.
После этих испражнений стану минимум майор.
А ещё великим магом. Нешто штырили магнит!?
На бумаге с герб-печатью впишут: зело знаменит!

18-19.12.2025