Проза жизни Алины Льдинкиной

Надеваю юбку из гобелена
оттенка бургунди с просинью,
накидку сливовую,
шляпку из фетра — брусничную, палитры осени.

Для маникюра — лак вишнёвый, матовый,
для губ — блеск, цвет арбузной мякоти.

Туфли — тёмное каберне,
каблуки — божоле, лаковые.

Сумка, пошитая на заказ,
вставкой черничной радует глаз.

Духи с ароматом земляники
раскрываются зонтиком из ежевики.

Выхожу на улицу,
иду в магазин.

Со мной здороваются по имени:
«Здравствуйте, Алина,
какая вы красивая,
впрочем, как всегда.
Как у вас дела?»

Надеваю сарафан аметистовый,
длина — до пола.

Каблуки —
словно я звезда баскетбола.

Выбираю кепку — жемчужную сетку,
под кепку — парик оттенка сердолик.

Помада — розовый кварц,
лак — цитриновый,
очки — цвета аквамарина.

На пальце — кольцо с горным хрусталём,
на шее — шарфик с переливами турмалина,
сумка — в тон, с отблесками рубина.

Еду на работу на «Ленд Крузере» —
а иначе подумают, что я лузер.

На работе мне рады очень, говорят:
«Алина, тебя ждут в Берлине.
Нужен твой совет —
сохранять руины или нет».

Подкрашиваю волосы оттенком пшеницы,
заплетаю в косу до талии.

На губы — блеск розовой медуницы.

Костюм васильковый, брючный, из Италии.

На ноги — сандалии, педикюр цвета корицы.

Духи с ароматом жасмина —
капельку на мизинцы.

Сумка цветастая, как поле люпинов.

Очки — подарок от Джельсомино.

Иду на свидание:
Пётр встречает на пристани.

Мы едем на открытие моей выставки,
затем — в ресторан.
Такой вот план.

Распускаю волосы с проседью.
Нет, пожалуй, заколю
на затылке деревянной шпилькой.

Смываю косметику,
лак с ногтей.

Надеваю джинсы, водолазку с аппликацией.

Сумки не надо — возьму пакет бумажный.

На ноги — кеды, еду на работу на велосипеде.

Дворник не узнаёт,
пыль молча метёт,
смотрит важно
на мой пакет бумажный.

На работе — не узнают тоже, спрашивают:
— Вы по какому вопросу?

— Я к Льдинкиной, по рекомендации Минпроса.
— Алина на объектах, застать — непросто.
— Мне надо реставрировать виллу в Осло.
— А сколько готовы заплатить за это,
на какую сумму готовить сметы?

— Миллион евро, плюс проезд,
за макеты и на конфеты.

— А давайте Алине скажем — сто тысяч евро,
она согласится, нормальные деньги.
Заплатите мне — девятьсот,
у Алины и так денег полно!

В это время — смс:
«Чучундра в кедах даёт сто тыщ,
после по-братски со мной поделись».

Отвечаю:
«Нет. Уезжаю. Навсегда. Физкультпривет!»

Звоню Петру: «Решила бросить работу!»

А он мне:
«Чокнулась? Съела бегемота?
Мне ты не нужна безработной,
можешь считать себя свободной».

Сажусь на велик, еду в лес —
надоел денежно-шмоточный прогресс.

На опушке меня встречают лягушки:
«Алина, строй у леса избушку!»

Папоротники машут вайями:
«Плюнь на деньги — ерунда это!»

Прошелестела осина листьями:
«Солнца, дождя, песен птиц тебе!»

Зашуршали иголками ели:
«Научим видеть фальшь-лицемерие!»

А из заводи шепчут кувшинки:
«Навещай нас почаще, Алинка!»


Рецензии
такие мысли меня посещают
отразили..охренеть офигеть зашибись
я умею по-другому
..
пахнут мёдом слова твои
пахнут вереском и покосом
тем, что в детстве меня создал
синь в глазах, на щеках бутоны
а теперь больше охры

и прочей чухры-мухры

Симмона Михпетова   10.11.2026 06:04   •   Заявить о нарушении
Заглянула в Ваш дневник.Ох, и удивили же Вы меня, уважаемая Симмона.
С Вашего позволения, скопирую Ваш (наш с Вами общий теперь) текст сюда, в замечания. Спасибо, подняли настроение.

Алина жила в нескольких жизнях сразу — и ни в одной до конца.

Утром она собирала себя как картину: юбка оттенка бургунди с просинью, накидка сливовая, шляпка брусничная, палитры осени. Лак вишнёвый, матовый; блеск на губах — цвет арбузной мякоти. Туфли — тёмное каберне, каблуки — божоле, лаковые. Духи с ароматом земляники раскрывались зонтиком из ежевики. Город кивал ей: «Какая вы красивая, впрочем, как всегда». Ей нравилось это «впрочем» — оно делало красоту будничной, как воздух, и в этом была своя власть: когда тебя замечают каждый день, ты становишься частью пейзажа.

День был спектаклем со сменой декораций. То сарафан аметистовый до пола и каблуки, словно она звезда баскетбола. То кепка жемчужной сеткой, парик оттенка сердолик, помада — розовый кварц, очки цвета аквамарина, кольцо с горным хрусталём и шарфик с переливами турмалина. То костюм васильковый, брючный, из Италии, педикюр цвета корицы, духи с жасмином — капельку на мизинцы, сумка цветастая, как поле люпинов, и очки — подарок от Джельсомино. Её ждали в Берлине, звали на пристань, везли на открытие собственной выставки. Предлагали миллион евро за виллу в Осло — а в кулуарах шептались: «Скажем Алине сто тысяч, она согласится, нормальные деньги. А девятьсот оставьте мне — у неё и так денег полно». Алина не слышала шёпотов, но чувствовала их кожей, как сквозняк в дорогом зале. И смс приходило точное: «Чучундра в кедах даёт сто тыщ, после по-братски со мной поделись».

А потом она стирала слой. Смывала косметику, лак с ногтей, закалывала волосы с проседью деревянной шпилькой на затылке. Джинсы, водолазка с аппликацией, сумки не надо — бумажный пакет, кеды, велосипед. Не бунт — просто попытка стать невидимкой и посмотреть, каков мир, когда на него не смотрят. Дворник не узнавал и важно смотрел на пакет. Коллеги спрашивали: «Вы по какому вопросу?» В эти минуты она была не той, кого ждут в Берлине, — просто человеком, который едет на работу. Однажды она ответила коротко: «Нет. Уезжаю. Навсегда. Физкультпривет!» — и позвонила Петру: «Решила бросить работу». А он ей: «Чокнулась? Съела бегемота? Мне ты не нужна безработной, можешь считать себя свободной». И это была последняя деталь картины, после которой стало ясно: рама не её.

Она села на велик и поехала в лес — надоел денежно-шмоточный прогресс. На опушке её встретили лягушки: «Алина, строй у леса избушку!» Папоротники махали вайями: «Плюнь на деньги — ерунда это!» Осина прошестела листьями: «Солнца, дождя, песен птиц тебе!» Ели зашуршали иголками: «Научим видеть фальшь-лицемерие!» А из заводи шептали кувшинки: «Навещай нас почаще, Алинка!» Природа не спрашивала про сметы. Лес узнавал её в любом наряде — и потому был единственным местом, где не надо было наряжаться вовсе.

Там она заново научилась жить без спешки. А по ночам — потому что ночь не спит, а меняется — ночь угощала её. Сахаром колотым рассыпала звёзды по небу из спелого терна и сливы. Солью сверкающей просыпалась туча над молодым баклажаном залива. Ромом загоралась Луна между волн, брютом проливались туманы. Рецепты напитков ночных — полезных для души и всем по карману. Чтобы ощутить ром лунного света, не нужно ничего покупать: достаточно выйти в темноту и принять дар. Это и была самая дорогая валюта — та, которой не платят за виллы и которой не делятся «по-братски».

Иногда с небес до неё долетало письмо. Оно блистало морской волной и переливалось в тьму, расцветало фиалками на васильковом лугу, жемчужным клубочком-нитью вело в изумрудный лес, искрилось горным ручьём в мозаике из чудес. Крыло скворца. Письмо Творца. До востребования — с небес. Она не всегда знала, как его прочесть, но узнавала почерк: всё живое в этом мире было написано одной рукой.

И как всякая верующая в знаки, она шла знакомой тропой — той самой, где каждое утро дышалось иначе. Поворот у старого вяза, тихое «ку-ку» откуда-то сверху, дальше — туда, где лопухами шуршит девясил. Девясил держится там, где вода не уходит: его корни тянутся к скрытому источнику. Потому он и стоит живой даже после долгих сухих дней — и сам становится знаком: вода есть.

Алина останавливалась, прислушивалась к шелесту. Не к погоде, не к каплям — к той воде, что живёт под землёй и не зависит от дождей. Спрашивала у неё — а на самом деле у своей мечты — в каком обличье та придёт. Атлантически синяя, с блеском ручьёв на ольховых лицах? Сверкает огнём, словно слезинка на светлых ресницах? Бирюзой зелёной поманит, как Рица в мае? Или тёмная гладь на рассвете вспыхнет мостом калиновым — запоют янтарные чудо-птицы, полетит к солнцу звон малиновый? Плывут паруса — лопухов силуэты, якоря летят вверх, в солнечный свет, пришвартовались цветами к светилу — до зорьки вечерней, до сумерек синих.

А потом звучал самый простой и самый трудный вопрос: «Хранитель мечты — цветок девясил, скажи, где мне взять на всё лет и сил?» Ни денег, ни удачи, ни славы — ей нужны были силы, надёжные, как этот скрытый источник.

Палитра её тем временем менялась сама. В детстве в ней были синь в глазах и бутоны на щеках; слова пахли мёдом, вереском и покосом. А теперь в палитре всё больше охры — цвета земли, зрелости, тихого света на стенах в час, когда день уже отработал своё. Это не была потеря. Охрой пишут осень — но охрой же пишут и иконы.

Она умела делать личные жесты вместо деклараций. Однажды зимой в супермаркете на окраине подмосковного городка незнакомые женщины в хиджабах подарили ей жёлтую розу на свой праздник. Алина отнесла фрукты на кормушку для птиц, розу поставила в воду среди орхидей — и задумалась: а есть ли день платка? У бабушки даже спать в косынке было обычным делом. Она нашла: есть, тот же день. И назавтра надела не привычную кепку, а бабушкин шёлковый платок, длинную юбку вместо джинсов — маленький жест уважения к предкам, который ничего никому не доказывал, кроме неё самой.

У неё было семь матрёшек, если присмотреться. Первая — белая, светлая, простая, как скорлупа аиста: детство, чистый лист. Вторая — по пояс в воде, в глазах дом, в его окнах свет. Третья — оранжевая, медовый туман над янтарным пляжем. Четвёртая — подводное царство, где рыбы и растения водят хороводы. Пятая — как хвост жар-птицы, златое перо на синем. Шестая — уставшая, седая, с морщинами. А седьмую она видела в зеркале, редко: чудь белоглазая, с якорем на кепке. Та, что ушла под землю от чужого взгляда, хранит свои клады и показывается только избранным часам и только своей.

И вот что Алина поняла в итоге — не сразу, а охрой, слоями, как краска ложится на холст: не обязана выбирать между «красиво» и «просто», между «я нужна в Берлине» и «я строю избушку у леса». И то и другое было ею. Меч и щит — так она называла это сама: меч — путь по вертикали, к небу; щит — круг, который удерживает тебя собой, пока ты идёшь. Кто идёт только с мечом — теряется в мирах. Кто только со щитом — не начинает пути. Истина — в том, чтобы нести оба.

Теперь, когда о ней вспоминают, называют не миллион евро и не костюм из Италии. Называют кеды, бумажный пакет, велосипед, тропинку к воде и кувшинки, которые звали её по имени — просто Алинка, без титулов. Крыло скворца долетело до востребования. Письмо было прочитано. А между блеском и тишиной она нашла то единственное, что нельзя отнять ни конкурентам, ни Петру, ни денежно-шмоточному прогрессу: себя — светлую, простую, как скорлупа аиста, и загадочную, как чудь белоглазая. Обе — правда. Обе — она.
*
по следам публикаций Натальи Крылатковой. Её фразы не выделены кавычками, просто вплетены в текст. Как нить в полотно.
© Copyright: Симмона Михпетова

Наталья Крылаткова   11.11.2026 01:47   Заявить о нарушении
спасибо. Оно написалось. Но это же всё-таки Ваше и разместила в Дневнике.
Моя площадка( и та условно)
рада знакомству
до встречи в лесах: настоящих и воображаемых

Симмона Михпетова   11.11.2026 04:19   Заявить о нарушении