Проза жизни Алины Льдинкиной
оттенка бургунди с просинью,
накидку сливовую,
шляпку из фетра — брусничную, палитры осени.
Для маникюра — лак вишнёвый, матовый,
для губ — блеск, цвет арбузной мякоти.
Туфли — тёмное каберне,
каблуки — божоле, лаковые.
Сумка, пошитая на заказ,
вставкой черничной радует глаз.
Духи с ароматом земляники
раскрываются зонтиком из ежевики.
Выхожу на улицу,
иду в магазин.
Со мной здороваются по имени:
«Здравствуйте, Алина,
какая вы красивая,
впрочем, как всегда.
Как у вас дела?»
Надеваю сарафан аметистовый,
длина — до пола.
Каблуки —
словно я звезда баскетбола.
Выбираю кепку — жемчужную сетку,
под кепку — парик оттенка сердолик.
Помада — розовый кварц,
лак — цитриновый,
очки — цвета аквамарина.
На пальце — кольцо с горным хрусталём,
на шее — шарфик с переливами турмалина,
сумка — в тон, с отблесками рубина.
Еду на работу на «Ленд Крузере» —
а иначе подумают, что я лузер.
На работе мне рады очень, говорят:
«Алина, тебя ждут в Берлине.
Нужен твой совет —
сохранять руины или нет».
Подкрашиваю волосы оттенком пшеницы,
заплетаю в косу до талии.
На губы — блеск розовой медуницы.
Костюм васильковый, брючный, из Италии.
На ноги — сандалии, педикюр цвета корицы.
Духи с ароматом жасмина —
капельку на мизинцы.
Сумка цветастая, как поле люпинов.
Очки — подарок от Джельсомино.
Иду на свидание:
Пётр встречает на пристани.
Мы едем на открытие моей выставки,
затем — в ресторан.
Такой вот план.
Распускаю волосы с проседью.
Нет, пожалуй, заколю
на затылке деревянной шпилькой.
Смываю косметику,
лак с ногтей.
Надеваю джинсы, водолазку с аппликацией.
Сумки не надо — возьму пакет бумажный.
На ноги — кеды, еду на работу на велосипеде.
Дворник не узнаёт,
пыль молча метёт,
смотрит важно
на мой пакет бумажный.
На работе — не узнают тоже, спрашивают:
— Вы по какому вопросу?
— Я к Льдинкиной, по рекомендации Минпроса.
— Алина на объектах, застать — непросто.
— Мне надо реставрировать виллу в Осло.
— А сколько готовы заплатить за это,
на какую сумму готовить сметы?
— Миллион евро, плюс проезд,
за макеты и на конфеты.
— А давайте Алине скажем — сто тысяч евро,
она согласится, нормальные деньги.
Заплатите мне — девятьсот,
у Алины и так денег полно!
В это время — смс:
«Чучундра в кедах даёт сто тыщ,
после по-братски со мной поделись».
Отвечаю:
«Нет. Уезжаю. Навсегда. Физкультпривет!»
Звоню Петру: «Решила бросить работу!»
А он мне:
«Чокнулась? Съела бегемота?
Мне ты не нужна безработной,
можешь считать себя свободной».
Сажусь на велик, еду в лес —
надоел денежно-шмоточный прогресс.
На опушке меня встречают лягушки:
«Алина, строй у леса избушку!»
Папоротники машут вайями:
«Плюнь на деньги — ерунда это!»
Прошелестела осина листьями:
«Солнца, дождя, песен птиц тебе!»
Зашуршали иголками ели:
«Научим видеть фальшь-лицемерие!»
А из заводи шепчут кувшинки:
«Навещай нас почаще, Алинка!»
Свидетельство о публикации №125121900404
отразили..охренеть офигеть зашибись
я умею по-другому
..
пахнут мёдом слова твои
пахнут вереском и покосом
тем, что в детстве меня создал
синь в глазах, на щеках бутоны
а теперь больше охры
и прочей чухры-мухры
Симмона Михпетова 10.11.2026 06:04 Заявить о нарушении
С Вашего позволения, скопирую Ваш (наш с Вами общий теперь) текст сюда, в замечания. Спасибо, подняли настроение.
Алина жила в нескольких жизнях сразу — и ни в одной до конца.
Утром она собирала себя как картину: юбка оттенка бургунди с просинью, накидка сливовая, шляпка брусничная, палитры осени. Лак вишнёвый, матовый; блеск на губах — цвет арбузной мякоти. Туфли — тёмное каберне, каблуки — божоле, лаковые. Духи с ароматом земляники раскрывались зонтиком из ежевики. Город кивал ей: «Какая вы красивая, впрочем, как всегда». Ей нравилось это «впрочем» — оно делало красоту будничной, как воздух, и в этом была своя власть: когда тебя замечают каждый день, ты становишься частью пейзажа.
День был спектаклем со сменой декораций. То сарафан аметистовый до пола и каблуки, словно она звезда баскетбола. То кепка жемчужной сеткой, парик оттенка сердолик, помада — розовый кварц, очки цвета аквамарина, кольцо с горным хрусталём и шарфик с переливами турмалина. То костюм васильковый, брючный, из Италии, педикюр цвета корицы, духи с жасмином — капельку на мизинцы, сумка цветастая, как поле люпинов, и очки — подарок от Джельсомино. Её ждали в Берлине, звали на пристань, везли на открытие собственной выставки. Предлагали миллион евро за виллу в Осло — а в кулуарах шептались: «Скажем Алине сто тысяч, она согласится, нормальные деньги. А девятьсот оставьте мне — у неё и так денег полно». Алина не слышала шёпотов, но чувствовала их кожей, как сквозняк в дорогом зале. И смс приходило точное: «Чучундра в кедах даёт сто тыщ, после по-братски со мной поделись».
А потом она стирала слой. Смывала косметику, лак с ногтей, закалывала волосы с проседью деревянной шпилькой на затылке. Джинсы, водолазка с аппликацией, сумки не надо — бумажный пакет, кеды, велосипед. Не бунт — просто попытка стать невидимкой и посмотреть, каков мир, когда на него не смотрят. Дворник не узнавал и важно смотрел на пакет. Коллеги спрашивали: «Вы по какому вопросу?» В эти минуты она была не той, кого ждут в Берлине, — просто человеком, который едет на работу. Однажды она ответила коротко: «Нет. Уезжаю. Навсегда. Физкультпривет!» — и позвонила Петру: «Решила бросить работу». А он ей: «Чокнулась? Съела бегемота? Мне ты не нужна безработной, можешь считать себя свободной». И это была последняя деталь картины, после которой стало ясно: рама не её.
Она села на велик и поехала в лес — надоел денежно-шмоточный прогресс. На опушке её встретили лягушки: «Алина, строй у леса избушку!» Папоротники махали вайями: «Плюнь на деньги — ерунда это!» Осина прошестела листьями: «Солнца, дождя, песен птиц тебе!» Ели зашуршали иголками: «Научим видеть фальшь-лицемерие!» А из заводи шептали кувшинки: «Навещай нас почаще, Алинка!» Природа не спрашивала про сметы. Лес узнавал её в любом наряде — и потому был единственным местом, где не надо было наряжаться вовсе.
Там она заново научилась жить без спешки. А по ночам — потому что ночь не спит, а меняется — ночь угощала её. Сахаром колотым рассыпала звёзды по небу из спелого терна и сливы. Солью сверкающей просыпалась туча над молодым баклажаном залива. Ромом загоралась Луна между волн, брютом проливались туманы. Рецепты напитков ночных — полезных для души и всем по карману. Чтобы ощутить ром лунного света, не нужно ничего покупать: достаточно выйти в темноту и принять дар. Это и была самая дорогая валюта — та, которой не платят за виллы и которой не делятся «по-братски».
Иногда с небес до неё долетало письмо. Оно блистало морской волной и переливалось в тьму, расцветало фиалками на васильковом лугу, жемчужным клубочком-нитью вело в изумрудный лес, искрилось горным ручьём в мозаике из чудес. Крыло скворца. Письмо Творца. До востребования — с небес. Она не всегда знала, как его прочесть, но узнавала почерк: всё живое в этом мире было написано одной рукой.
И как всякая верующая в знаки, она шла знакомой тропой — той самой, где каждое утро дышалось иначе. Поворот у старого вяза, тихое «ку-ку» откуда-то сверху, дальше — туда, где лопухами шуршит девясил. Девясил держится там, где вода не уходит: его корни тянутся к скрытому источнику. Потому он и стоит живой даже после долгих сухих дней — и сам становится знаком: вода есть.
Алина останавливалась, прислушивалась к шелесту. Не к погоде, не к каплям — к той воде, что живёт под землёй и не зависит от дождей. Спрашивала у неё — а на самом деле у своей мечты — в каком обличье та придёт. Атлантически синяя, с блеском ручьёв на ольховых лицах? Сверкает огнём, словно слезинка на светлых ресницах? Бирюзой зелёной поманит, как Рица в мае? Или тёмная гладь на рассвете вспыхнет мостом калиновым — запоют янтарные чудо-птицы, полетит к солнцу звон малиновый? Плывут паруса — лопухов силуэты, якоря летят вверх, в солнечный свет, пришвартовались цветами к светилу — до зорьки вечерней, до сумерек синих.
А потом звучал самый простой и самый трудный вопрос: «Хранитель мечты — цветок девясил, скажи, где мне взять на всё лет и сил?» Ни денег, ни удачи, ни славы — ей нужны были силы, надёжные, как этот скрытый источник.
Палитра её тем временем менялась сама. В детстве в ней были синь в глазах и бутоны на щеках; слова пахли мёдом, вереском и покосом. А теперь в палитре всё больше охры — цвета земли, зрелости, тихого света на стенах в час, когда день уже отработал своё. Это не была потеря. Охрой пишут осень — но охрой же пишут и иконы.
Она умела делать личные жесты вместо деклараций. Однажды зимой в супермаркете на окраине подмосковного городка незнакомые женщины в хиджабах подарили ей жёлтую розу на свой праздник. Алина отнесла фрукты на кормушку для птиц, розу поставила в воду среди орхидей — и задумалась: а есть ли день платка? У бабушки даже спать в косынке было обычным делом. Она нашла: есть, тот же день. И назавтра надела не привычную кепку, а бабушкин шёлковый платок, длинную юбку вместо джинсов — маленький жест уважения к предкам, который ничего никому не доказывал, кроме неё самой.
У неё было семь матрёшек, если присмотреться. Первая — белая, светлая, простая, как скорлупа аиста: детство, чистый лист. Вторая — по пояс в воде, в глазах дом, в его окнах свет. Третья — оранжевая, медовый туман над янтарным пляжем. Четвёртая — подводное царство, где рыбы и растения водят хороводы. Пятая — как хвост жар-птицы, златое перо на синем. Шестая — уставшая, седая, с морщинами. А седьмую она видела в зеркале, редко: чудь белоглазая, с якорем на кепке. Та, что ушла под землю от чужого взгляда, хранит свои клады и показывается только избранным часам и только своей.
И вот что Алина поняла в итоге — не сразу, а охрой, слоями, как краска ложится на холст: не обязана выбирать между «красиво» и «просто», между «я нужна в Берлине» и «я строю избушку у леса». И то и другое было ею. Меч и щит — так она называла это сама: меч — путь по вертикали, к небу; щит — круг, который удерживает тебя собой, пока ты идёшь. Кто идёт только с мечом — теряется в мирах. Кто только со щитом — не начинает пути. Истина — в том, чтобы нести оба.
Теперь, когда о ней вспоминают, называют не миллион евро и не костюм из Италии. Называют кеды, бумажный пакет, велосипед, тропинку к воде и кувшинки, которые звали её по имени — просто Алинка, без титулов. Крыло скворца долетело до востребования. Письмо было прочитано. А между блеском и тишиной она нашла то единственное, что нельзя отнять ни конкурентам, ни Петру, ни денежно-шмоточному прогрессу: себя — светлую, простую, как скорлупа аиста, и загадочную, как чудь белоглазая. Обе — правда. Обе — она.
*
по следам публикаций Натальи Крылатковой. Её фразы не выделены кавычками, просто вплетены в текст. Как нить в полотно.
© Copyright: Симмона Михпетова
Наталья Крылаткова 11.11.2026 01:47 Заявить о нарушении
Моя площадка( и та условно)
рада знакомству
до встречи в лесах: настоящих и воображаемых
Симмона Михпетова 11.11.2026 04:19 Заявить о нарушении