Рассвет... или закат цивилизации?

­­Небо цвета бутонов цикория расцветает геранью розовой.
Акварелью лавандовой скрыты, на листьях берёзы слёзы.
Они плачут росой неслышно, мурава заглушает горе.
Их сегодня под корень срубят и поставят забор на бетоне.
А затем, и в жару и в морозы - разгружать станут мусоровозы.


Рецензии
похоже, что закат
если цивилизация уничтожает живое с завидным упрямством- это псевдоцивилизация

Симмона Михпетова   11.11.2026 11:14   •   Заявить о нарушении
Благодарю, Симмона!К сожалению, похоже на закат, да.

Наталья Крылаткова   12.11.2026 17:46   Заявить о нарушении
И снова заглянула в Ваш дневник... Низкий Вам поклон! Скопирую тоже, для себя.

Любовь Берегиня и снова Алина Натали Крылатковой
Симмона Михпетова: литературный дневник
/_/
снова Алина. Псевдо ..* Цивилизация… какое громкое и ёмкое слово. Только мир от него не становится ёмким и красочным. Он красуется, как новогодняя гирлянда: мигает, трещит, обещает — и ничего не греет. Ёлки кругом, у каждого своя погремушка. А в голове невольно звучит старое, простое: «Ёлки-палки, лес густой» — и вместе с ним вопрос, который уже некому задать: а где же лес густой? И где Ванька холостой?
Ванька уже не ищет невесту, которая ведает. Он ищет выход из кризиса — а все пути, что ему предлагают, ведут в преисподнюю. И этими путями ведают те, кто владеет несметными богатствами. Но они, как Кощей, чахнут над златом: сундук полон, а душа пуста, и чем больше злато, тем слышнее, как внутри скребёт пустота. Мы все вместе идём в одно место — к пропасти, к краху цивилизации. Псевдо. Кругом псевдо. Псевдоулыбки, псевдообразование, псевдоцелители, псевдодрузья. Псевдо повсюду. И дудочка, и гусли стали почти не слышны.
Алина жила в этом мире и тоже носила свой браслет-гирлянду: огни, витрины, смайлики, одобрения. Утром она собирала себя как картину — сарафан аметистовый до пола, духи с земляникой, раскрывающиеся зонтиком из ежевики, лак вишнёвый, матовый. Город кивал ей: «Какая вы красивая, впрочем, как всегда». И это «впрочем» было лучшим комплиментом эпохи: красоту поставили на поток, и она стала как воздух — её не замечают.
Но была у неё другая жизнь, без гирлянды. Она садилась на велосипед — бумажный пакет, кеды, волосы с проседью, заколотые деревянной шпилькой — и уезжала туда, где ещё оставался лес густой. Там мир был не псевдо. Там по-настоящему.
Однажды на рассвете она увидела небо цвета бутонов цикория, расцветшее геранью розовой. Акварелью лавандовой были скрыты на листьях берёз слёзы. Они пла;кали росой неслышно — мурава заглушала горе. Эти берёзы сегодня под корень срубят, поставят забор на бетоне, а затем и в жару, и в морозы станут разгружать мусоровозы. Алина стояла и не знала, что перед ней: рассвет — или закат цивилизации? Берёзы не спорили. Они роняли слёзы, и в этих слезах был весь их голос — последний.
И она сделала то, что было в её силах: не манифест, не пост, а личный жест. Нашла контору, где сидели люди с печатями, и говорила им про рощу так, как умела, — про зайчика, который ложится у крыльца, и про сову, что вечером вместо него зажигает глаза светильником. Люди с печатями удивлялись: при чём тут сова? А при том, что дом — не там, где стены. Дом — там, где снежинка стучит в окно как весть, а не как холод. Дом облицован осколками осени — рощей прозрачной, сизой, с проседью, — и если рощу срубить, то и дом перестанет быть домом.
Иногда ей снились одуванчики. Два одуванчика на дороге просёлочной, дачной — седые, как лунь, лёгкие, вот-вот улетят на бровку. А вокруг трава, тихо, солнечно. Во сне она думала: одуванчики — солнышки бывшие, и от этих слов было грустно. Но сон тихо поправлял: одуванчики — солнышки будущие. Не пепел прошедшего света, а семена следующего дня. И это было самое точное определение надежды, которое она знала: седое, лёгкое, готовое сорваться с места — чтобы где-то снова стать жёлтым.
А по ночам, далеко, там, куда не дотягивались витрины, жил старец. Борода — до пояса, усы — до плеч, через плечо — лапти, их надо беречь. Он не спорил с цивилизацией — он её просто не признавал за реальность, как не признаёт реальность эхо. Босиком по земле, бултых — в воду: через ноги можно познать Природу. Крыльцо — лицом к Богу, око к Богу — окно; подзоры для Крышня вышиты кружевом. Красный угол в горнице — для молебна в стужу. Небеса и Солнце в коловрате кружат, детинцу-богатырю оберегом служат.
И были у него гусли. Он не играл на них — он слушал через них. Гусли читали мысли планеты, и через старца текли слова — в Веды, в знание, в то, что нельзя купить и нельзя утаить. Он не удерживал то, что через него проходило, — потому и текло: как вода через чистое русло. Алинка пришла к нему не за рецептом спасения мира — рецептов у эпохи и так хватало, все фальшивые. Она пришла спросить то же, что спрашивала у девясила на тропе, где вода не уходит:
— Хранитель мечты — цветок девясил, скажи, где мне взять на всё лет и сил?
Старец усмехнулся в бороду:
— Вот такие, сынок, нескладушки — кот сибирский напел мне на ушко. Нескладушки — потому что склад нельзя выдумать. Склад — это когда совпало. У ваших псевдо всё складно — и ничего не совпадает. А у нас всё нескладно — и совпадает всё.
Он провёл ладонью по струнам. Гусли струнами лучами хоровод ведут — девка шьёт сарафан, звёзды нитью бегут. Печка в бане зимнюю берёзку коптит, квас с листом смородины — в ладью налит. Сокол смело летит к колобку-Солнцу, лебедь — пламя белое за слюдяным оконцем. И Алина вдруг поняла, что дудочка и гусли не замолчали. Их стало почти не слышно — потому что гирлянда трещит громко, а струна звучит тихо. Но тихое — дольше. Гирлянда перегорает. Струна — нет.
Со скалы аметистовой в её сне льётся водопад из нектара фиалки, застывает лесным колокольцем. За стеной из воды искры прошлого фиолетовой аркой взлетают. Это память планеты — она не ушла в преисподнюю вместе с Кощеями. Она хранится в корнях девясила, в росе на берёзовых листьях, в седых одуванчиках.
Вот что Алина поняла — не сразу, а слоями, как краска ложится на холст: от пропасти можно не убегать — её можно не выбрать. Псевдо побеждает только тогда, когда настоящему некому поверить. Значит, надо быть тем, кто верит: слушать струну, пока она звучит; искать лес густой, пока он есть; и найдя — не продавать. Ни за миллион, ни за сто тысяч, ни «по-братски».
И теперь, когда мир снова мигает своей гирляндой, она слышит сквозь треск то самое, простое: ёлки-палки, лес густой. И знает: пока это слышно хоть кому-то до рассвета — закат цивилизации не наступил. Наступил только её псевдо-закат, тот, что выдаёт себя за настоящий. А настоящее встаёт каждое утро небом цвета бутонов цикория — и плачет росой, пока его видят и слышат. Пока ещё...

© Copyright: Симмона Михпетова, 2026.
Список читателей

Наталья Крылаткова   12.11.2026 21:38   Заявить о нарушении
Вам спасибо за красоту несказанную
такое интересное слово- несказанная
ни в сказке сказать, ни пером описать
а всё пишем и пишем
и друг друга не слышим
а лишь упрекаем( обобщаю).
А может- упрощаю, судя по своим событиям.
В "Скифской Ассе" Николая Марци..Начала переслушивать.
И с первых строк впала в прострацию: обычные и реальные слова.

а вот текст:
реальные слова почти ничем не отличаются от обычных слов.
Раница лишь в том, что они производят особое, внутреннее действие на твоё естество, тогда как обычные слова проносятся мимо, как журчащая вода по камням, смачивая поверхность нашего мышления, Смачивают, но не напитывают влагой.
И камни остаются камнями, и на них ничего не вырастает.

Симмона Михпетова   13.11.2026 10:59   Заявить о нарушении