veni, vidi, vici

Мир,
состоящий из зла
и счастья,
из родильных домов
и кладбищ…
Ему я
каждое утро кланяюсь,
вчерашнюю грязь
с ботинок
счищая…
. . . . . . . . . . . . . . .
(Роберт Рождественский)



Отвага — риск, геройство. Или нет?
Когда осевши до фрустраций тлена,
порочный бытовой менталитет
в  неистовстве необоримом VENI, –
ворвался, как остервенелый вепрь,
в чужие плодородные угодья,
с щитом наперевес голи́мых скреп,
де-юре, как бандитское отродье,
шараша по равнинам и полям…
О, матерь божья! – что же он там VIDI?
На свой салты́к  химерам и мечтам
он вдруг заявит: "Стойте! Погодите!
Мне представлялось всё совсем не так!
Уж возглас «VICI!» мне лелеял уши!"
Менталитет захватчика… Чудак!
И кто его, шального, станет слушать?!
Полезнее ему бы промолчать, –
убраться поскорее восвояси,
ведь в кривизне искомых лемниска́т
не только «бесконечности» компа́сы.
И в Devil's curve "осьмёрочка" всё та ж,
"сыграть" ей, как йо-йо, не хи́ло будет?
Душе пропащей  кринж и эпатаж —
воздушное пирожное на блюде.
Особенный – крутой! – менталитет,
подпитанный язычеством традиций,
что рос и креп на стёбе про балет,
когда дойдёт до грёбаных кондиций.
Веселье будет в помощь — бугага́!
В капкане "крокодиловой дилеммы"
остаться с ПУСТОТОЙ и.… на бобах
в мечтах о Бесконечности в Эдеме…
Мир простаков из шатких хлипких грёз,
заплёванный, как чья-то проходная.
Все скрепы смоются потоком слёз,
на дно веков дремучих оседая,
как вязкий, мутный и смердящий ил.
Где совесть пропиталась чёрной слизью,
как похотью  дурной геронтофил
в рефлексиях  на ретро и на измы.
Нет, — «veni, vidi, vici» не спасёт
от снайперски-прицельного зигзага
и платы за просроченное «всё»…
Так что такое — подвиг и отвага?






* veni, vidi, vici (в переводе с латинского «пришёл, увидел, победил») — фраза принадлежит великому полководцу, правителю Рима Гаю Юлию Цезарю. В 47 году до н.э. он использовал эту фразу в своем письме к своему дяде после битвы в местечке у города Зела (ныне – город, расположенный на севере Турции), где хвастался своей быстрой и лёгкой победой над Боспорским царством.
** на свой салтык — старая русская поговорка «на свой лад», т.е. на своё усмотрение (от тюрк. «салт» — обычай, установление)
*** Devil's curve — Кривая Дьявола; относится к алгебраическим кривым в форме восьмёрки (лемнискатам). Лемниската (от лат. lemniscatus — «украшенный лентами») — плоская алгебраическая кривая порядка, у которой произведение расстояний от каждой точки до заданных точек (фокусов) постоянно. Данная кривая определяется уравнением четвёртой степени, в которой форму восьмёрки имеет одна из связных компонент. В геометрии кривая дьявола известна как дьявол на двух палках, — фигура названа в честь игры в жонглирование дьяболо. Это цирковая трюковая техника, состоящая из оси и двух чашек (дисков), созданных по типу китайского йо-йо. Этот предмет крутится с помощью нити, прикреплённой к двум ручным палочкам («дубинкам» или «жезлам»).
**** «дилемма крокодила» (крокодили́т) — логический парадокс (софизм), основанный на самореференции (авторство приписывается Кораксу) — это классический логический парадокс, где обещание крокодила вернуть или не вернуть похищенного ребенка матери в случае её верного ответа на вопрос «отдаст ли он ей ребёнка?», ведёт к противоречию, независимо от ответа матери. Суть в том, что если мать угадает ("Ты не отдашь ребенка"), крокодил должен отдать (чтобы её слова были правдой), но это нарушает его условие; если угадает неверно, он тоже попадает в ловушку. Крокодил не может выполнить свое обещание, не нарушив его, что делает ситуацию логически неразрешимой без нарушения одного из условий или принципов логики. По своей структуре софизм напоминает более известный парадокс лжеца и парадокс Эватла, т.е. разновидность «неразрешимого спора».

 
Post scriptum:
Иван Суриков "Василько"
(отрывок из поэмы)

1
Василько видел страшный сон, остановившись на ночлеге.
Ему приснилось, будто он в глухом лесу, в худой телеге,
лежит закован, недвижим, и ворон каркает над ним,
и слышен стук мечей о брони, и ржут испуганные кони.
Василька ищет Володарь и громко кличет: «Брат, за нами!»
И хочет князь, как было встарь, тряхнуть могучими руками —
но крепко скованы оне; и хочет крикнуть он во сне,
но вместо крика стон раздался: Язык ему не покорялся.
Не мог он стоном заглушить шум боя, крик зловещей птицы…
Глаза он силился открыть — не поднимаются ресницы…
В немом отчаяньи, дрожа, он слышит — лезвием ножа
к нему вдруг кто-то прикоснулся, и князь испуганный проснулся.

Прохлада ясного утра Василька скоро освежила.
Уж рассвело. Кругом шатра бродили слуги. Слышно было,
как отрок борзого коня седлал для князя; у огня
проворный повар суетился; шум, говор в стане разносился.
Князь поднял край шатра. Пред ним открылся Днепр, залитый блеском,
и нежил слух его своим невозмутимо ровным плеском.
Василько влево бросил взгляд — там возвышался Киев-град, –
и сна дурное впечатленье рассеялось в одно мгновенье.
Верхушки киевских церквей на солнце ярко золотились,
и от посада в глубь полей далёко нивы расходились;
вдали степей синела ширь и Феодосьев монастырь,
высоким тыном обнесенный, венчал собою холм зеленый.
Отрадно стало и светло в душе Василька. Грудь дышала
спокойно. Утро принесло  ему с собою дум немало.
Как львенок, вышедший впервой  на лов, тряхнул он головой,
глаза его сверкали смело: он замышлял большое дело…

2
…Василько вышел из шатра, чтоб нарядить, уладить сборы,
проститься с берегом Днепра, взглянуть на киевские горы.
Быть может, долго не видать  тех мест, где веры благодать
над темной Русью просияла, где Русь крещенье восприяла.
И грустно сердце сжалось в нем, как будто чуя скорбь и горе,
и вспомнил княжич о былом и о княжой недавней ссоре.
«Мне, может, – думал он, – сулит  Судьба в грядущем ряд обид,
от близких родичей — истому, и вместо славы — паполому.
В худое время мы живем, за распри друг на друга ропщем;
радеет всякий о своем, а о земле, наследьи общем,
никто не хочет пожалеть, отдав ее врагам на снедь.
Мы вместо мира устроенья  заводим ссоры да смятенья.
Великий прадед Ярослав! Берег ты землю от печали,
храня отеческий устав, –  и наши вороги молчали.
Могуч, как древле царь Давид, ты громкой славой был покрыт;
но время тихое минуло — и Русь в крамолах потонула»…

…Беспечно едет князь вперед. Навстречу отрок приближенный
спешит от киевских ворот к нему, печальный и смущенный;
он стал пред ним и говорит: «Не езди, князь! Беда грозит!
Вернись — иль быть греху да брани! Тебя возьмут, вернись заране!» …
… «За что ж князья меня возьмут? — спросил Василько удивленный. –
Не верю я, нет правды тут, схватить нельзя же беззаконно?
Я Святополка не боюсь: не для того со мной союз
скрепил он крестным целованьем, чтоб встретить гостя злодеяньем…

3
Прошло с тех пор четыре дня. В местечке Вздвиженье тревога:
и шум, и смердов беготня в избе священника убогой.
Толпа Давыдовых людей теснится около дверей,
и двое слуг несут в ворота в ковры завернутое что-то.
То князь Василько. Но зачем в таком печальном он наряде
лежит без чувств, бессилен, нем? В глухую ночь, вчера, в Белграде,
он был злодейски ослеплен. Недавний сбылся князя сон! …

…Его надежд блестящих ряд, всё, чем досель он был богат,
всё было отнято с очами и в грязь затоптано врагами.
И не видал несчастный князь, на жестком ложе плача глухо,
как вскоре стража поднялась, как ставень вынула старуха
и солнца луч блеснул в окно.  До гроба было суждено
ему нести страданья цепи и в мире жить, как в темном склепе.

4
…Как в бурю грозная волна, весть о злодействе небывалом
всем одинаково страшна — и старикам и детям малым.
Молва стоустая донесть спешит нерадостную весть
до Перемышля на Волыни и до Васильковой княгини.
Досель счастливая, она   врасплох застигнута бедою
и вестью той поражена, как лебедь меткою стрелою.
Яд горя в грудь её проник, и светлой радости родник
иссяк в душе. Заполонила   её тоска, ей все постыло…

5
…В душе Василька ночи тень, и этот мрак, как смерть, ужасен,
а божий мир так светел. День   весенний радостен  и ясен;
деревья в зелень убраны;   тепло, но веянье весны
грудь Ростиславича не греет: в ней скорби лед, в ней злоба зреет.
Луч солнца ласково скользит по золоченому оплечью —
не видит солнца князь; громит  он Святополка грозной речью.
«Вот чем мне клялся стольный князь!» – воскликнул он, остановясь
перед дружиной боевою,  и поднял крест над головою.
«Он отнял свет моих очей, теперь отнять и душу хочет.
И так я нищего бедней! Я рад бы плакать, но не точат
мои слепые очи слез,   и грудь больную злее ос
терзают страшные недуги… За жизнь мою постойте, други!»

Пал Святополков скоро стяг. Великокняжая дружина
бежит, разбитая во прах. Покрыта павшими равнина,
где совершен упорный бой; но не ликует князь слепой,
победы славной слыша звуки, а говорит, поднявши руки:
«От верных ратников моих бегут и пешие и кмети
уже не первый раз; для них,  как пир, утешны битвы эти.
А я, несчастный, слыша гром, могу лишь в воздухе мечом
махать, грозя врагам безвредно. Меня не тешит крик победный.
На свете горько жить слепцу. Что мне в моей ненужной силе,
коль не могу лицом к лицу с врагом сойтися? – лишь в могиле,
когда придет моя пора,   увижу ясный свет утра
я после долгой, страшной ночи, и только смерть вернет мне очи!..»

(1876 год)