Персефона

в аду струятся реки горя,
страданьем капая на пол.
зарёю смерти раскалённой
обжёгся каждый, кто грешон.

здесь правят вечное кипенье
котлов и лязг горячих розг.
здесь не растёт любовь, и славу
имеет только злой порок.

здесь сухо, душно и тоскливо —
раб каждый, кто так обречён
глотая скорбь по яркой жизни,
следить, чтобы грешник был отмщён.

здесь царство силы и коварства,
жестокости и к пыткам страсти,
каждый страдалец во цепях
познает торжество несчастья.

аид не любит кровь и смог,
казнит и губит, ведь привык,
но между ребёр, вместо сажи
гнилой, пробился крохотный цветник.

века за тысячу слоятся
вдоль непрерывной нити жизни,
и бог посмертных наказаний
умеет жить лишь по корысти.

он замок посреди пещерной
долины алой пустоты
возвёл и в нём, законы свергнув,
закрыл цветок средь немоты.

аид не совестен, порочен, и
бледно-жёлтых лепестков духовность
не пробудит под слоем сажи
давным-давно задушенную совесть.

на драгоценной золотистой цепи,
в камнях, добытых кровию рабов
свернувшись в маленький клубочек
цветок, едва дыша, в незнаньи умереть готов.

аид её похитил хитро: вне взора
мамы заманил пройтись.
он ей шептал, как одиноко быть
в аду ему одним, и предложил: "спустись".

он нежно пел её ей имя,
лучистость солнца восхвалял,
и, сдавшись под искристым взором,
цветочный дух не устоял.

и вот, как только шаг ступила
она на землю темноты,
он, изменившись, грубой силой
её сковал в темнице, скрыв ходы.

«останься тут и стань моей царицей,
в моих объятиях тепло найди.
я верю, знаю, под твоим правлением
в аду живое сможет прорасти»

она рыдала и просила тщетно,
к его сочуствию звала.
из материнской клетки в клетку мужа
она по своему желанию прыгнуть не могла.

аид, обидой заражённый,
сквозь крики и маханье рук
граната сок пустил по её горлу,
и привязал себя к ней как супруг.

***

персефона судорожной ладонью
гладит поверхность стены.
она помнит, несёт внутри сердца
память прежней своей судьбы.

как болезненно жмурились глазки,
солнцем взор свой, шутя, погубив.
как лились из глаз едкой солью
слёзы и как вечер осенний тих.

сколько лет ей не видеть неба?
сколько зим провести в жаре?
как избавиться от амулета
с сердцем аида, горящим в огне?

персефона царапает руки,
словно кошка когтями скребёт
по своим нежным запястьям,
надеясь, что мама придёт.

стопы неловко трусят
по холодным гранитным плитам.
персефона никогда не забудет,
как Он ей их однажды связал.

она будет помнить тревогу
первых недель в темноте.
она не отпустит той алой крови,
что текла по её спине.

аид не просит прощения, он
не верит в слово "вина".
он требует её мнение, но
очевидно, что не даст ей права.

аид входит в её темницу,
недовольный скупой тишиной.
тянет цепь грубой хваткой,
на устах жены лишь крик глухой.

её шея горит от тяги,
от ошейника след, как от розг.
аид бы хотел иначе,
так, чтобы не было слёз.

— ты ведь знаешь, какая причина,
отчего у тебя нет той,
кто тебя, сквозь твоё богатство
полюбит со всей гадкой гнильцой?

аид жмурится хриплому голосу:
«надо будет ей дать испить».
он устал от того, что она
не хочет с ним вечно быть.

аид не глух и не слеп,
но о ней он совсем другой:
столько веков он уже
игнорирует жалобный вой.

они оба несчастны здесь,
и в аду не бывать цветам,
вместо ярких бутонов тут
на колах место головам.

он вернёт её в мир весной,
на прощание взгляд отведёт.
он, наверное, всё же немного
знает, что лишь время её крадёт.

персефона погладит стену
в родном доме, о боли забыв.
разный ли дом у мужа и мамы?
нет, наверное — каждый фальшив.

на ногах теперь вьётся крапива —
это лечит её синяки,
но деметры дочь знает, что это —
лишь надёжный аналог цепи.

зима, весна или лето —
почём мертвым цветам различать?
в душе персефоны лишь осенее
желание умирать.