Поэт с оголённой душой

Он вышел к микрофону, как на плаху,
не в платье слов подобно соловью.
И свет души его без страха,
как жадный ток, течёт по бытию.

Всё было голо, и не только жилы
метафор, спутанных в клубок,
но сам простор, где ветры выли,
где поселился вечный холодок.

Он говорил. И город, заключённый
в тиски декабрьской, свинцовой немоты,
вдруг ощутил, как ветер раскалённый
тревожит оголённые мосты.

О, эта вольность — быть волной в теченье
слов, что ищут берега и плоть!
Себя обречь на вечное сраженье
в пространстве, где сплошная ночь.

И солью в рану — смех в задних рядах.
И шёпот:«Слишком... Слишком голо».
А он стоит в лучах софитов, в теле – страх,
что здесь не сцена — выжженое поле,

Где не укрыться от прицельных взглядов
и от вокруг слепящей тишины,
что медленно сгущается у рта, как яд,
как конденсат на стылой стороне стены.

И он уже не знает — он ли пишет,
иль пишут им, пером судьбы, курсивом,
и в воздухе дрожащий след кавычек
висит, как после поцелуя знак разрыва.

И превращается душа вся в решето,
в дуршлаг, где время, как вода, уходит.
И остаётся только чистое ничто,
что даже имя не находит.

Поэт с оголённой душой — начало повести...
не в позолоте лавровых ветвей.
Он – как сосулька, повисшая на совести
зимы.И каплет. Плачет с ней.