О Credo 6. К Блаженству

Банкует блаженный Даниил...
Из своего последнего с «О Credo».
Откуда пришло?! – Так из своего же. Из Былого.
«Блаженным» я метил не только Леонидыча, но и Леонида. Мы – о Губанове.
Тем более, что под помянутую «смерть-гибель» царя Иоанна (от АКТ и ДА), прошмыгнуть мимо Лёнечки, с моей стороны, было бы неприлично.
Губанов стал (в 2011-м) моим «крестником». Пусть и с заводной руки Оксаны. А им я тогда не только зачитывался, но и заслушивался. В песню!
С розными исполнениями (не без своих подвывов и мелодийных вариаций).
Впрочем, губановского «Ивана Грозного» я полностью доверил (в песню) Виктору Попову. Дюже подобалось, потому в «своё» не посягал

Ах, честной мой люд, скоморохи, дьяче,
Барабаны бьют, ну а дудки плачут.
Динь-дон, дон-динь, дайте день добрый,
Динь-дон, дон-динь, дайте день добрый.
Ох, пора бы, уж пора бы начинать
Свои гусли горькой грустью начинять,
Невиновен, если буду не риторикой,
Стариною, охолаживать историка.

Я настрою свои гусли, поведу,
Я на столик положу свою звезду.
Ох, вы вербушки, калинушки мои,
Всё выверили вы на крови.
Струны, струнушки мои заливай,
Время стружечкой бежит – завивай,
Мне же, падая, звенеть-голосить,
Плакать с паклею по детству Руси.
Задыхаюсь я ночами, мне невмочь,
Мысли бесят и ругают, гонят прочь,
Докурил тоски чинарик март,
Почитай, что начинаю – на!

Ах, честной мой люд, скоморохи, дьяче,
Барабаны бьют, ну а дудки плачут.
Ой, ты грозный царь, да Ивашка,
Слово ваше и воля ваша.
Ты молчи, молись некударь,
Ой, ты гой еси, государь.
То ли плачет царь по ушедшей силушке,
То ли вспоминает Анастасиюшку.

Сегодня посох бредил постным,
И отряхая память с плит,
Твои глаза настали поздно,
А губы вовсе не зашиты.
Сегодня у семи соборов
Срывая аллилуйю певчих,
Накаркал мне мой чёрный ворон
Твои берёзовые плечи.

Я василёк, я високосен,
Смерть-осень сыта и кругла,
Давай с тобой сыграем в кости,
Что тлеют на лице двора.
Давай с тобой привыкнем к боли,
Но прежде, чем начну устами,
Я выгоню из горниц Борьку,
И свечи белых рук поставлю.

Ах, журавли мне слаще, краше,
Когда курлычут красным станом,
Глупышка ивушка-Ивашка
Сорокалетие настало.

Мне каплет маленький апрель
Свечным барашком в прудик банки,
А я давно татар отпел,
И Русью завладел, как бабой.
А я, вот взял, да согрешил,
Малиновые бью поклоны,
О, камыши святой души,
Как вы озёрны и покорны.
Мне в вас светло и безрассудно,
Сейчас я Бога разъегорю.
Ступайте, патриарх разутый,
Вот в эту золотую прорубь.
Ха-ха, глупил церква-игрунья,
С опричником сведу за лесом.
О, попадья, где ваши груди,
Кто их отрезал?

Лица беды не отрицать,
Не схоронит ни смех, ни удаль.
Я Чингисхан, я грозный царь,
Я царь Иуда.

Ах, журавли мне слаще, краше,
Когда курлычут красным станом.
Глупышка ивушка-Ивашка
Сорокалетие настало.
Ах, как мне сладко и щекотно,
Я плачу в чарку по старинушке.
А ты не знаешь, что сегодня
Всея Руси я сиротинушка.
Прости, мой свет, Анастасиюшка…

Потухая, вытряхали из избы
Чью-то жизнь, и чьё-то порванное тело,
Всю Россию забрюхатить и избить,
То ли дело, то ли дело, то ли дело.
Новосёлам было горе и обидчикам,
Шли по сёлам, как по горенкам опричники,
Хохотали, выли песни непристойные,
Животами поднимали столики.
А потом кнутами били по очам
Мужиков и баб в крови в рубахах рваных,
Русь качалась на китах, да на Иванах,
А в историю вплыла на палачах.
(Л. Г. Иван Грозный)

Оп-па! Как оно с «андреевскими» (по «русским богам») в переклик! К Анастасиюшке...
И «на пару с Л.Г.» я только за 2011-2017-е выдал аж 24 текста. Где – под эпиграф, а где и в большее. Причём, основное (21) хлынуло уже в первые четыре года.
Были среди них и под того «Грозного». Включая «Сапоги Сталина».

Сапожки в хром. Вождю – резон повыше.
На то навинчены набойки на каблук
Он не был хром. Потёртости лодыжек
и эти пальцы…
Всякий, кто не глуп,
припомнит Фрейда, вытащив из детства
«монашку» мать и пьяницу отца.
Эдипов комплекс. Фатум лицедейства.
Таланты записного подлеца.
Но как подмял! Как выпростал опрично.
Матрёшку-Русь до хруста завернул.
Горчит Христом рассказанная притча,
обещанная малому зерну.
Кто был ничем…
Сосо предстанет Кобой.
Персидский царь, а попросту – сатрап.
Свобода, целовавшая оковы.
И с дьяволом пожизненный контракт.
Сапожки жмут. О, Вепхис ткаосани!
Грузинский эпос строг и величав.
Но кто-то спутал тексты тех сказаний.
И рыцарь благородный одичал.
(25-26.04.2017)

Соврал! – С «царём-иудой» зашло только это (последнее из того «двухдюжинного»). Прочие были, почти все, в лирику. А большая их часть – и вовсе в любовь (к Наташке).
Да и из Основного Свитка губановский эпиграф к сталинским «сапогам» я отчего-то уже убрал.
Позже-то я к нему обращался... В том числе – в послеслове к своему «в нелюбовь» («В Рось», 14.06.2020).

Сам не знаешь, насколько срослось.
В нелюбовь. В неживую завязь.
А попробуй, нахраписто, врозь –
дуроты её не касаясь!?
Без Иванов её и царей.
Без Есениных и Рубцовых.
Так меняет окраску форель
от серебряной до пунцовой.
Вот и мы – по легенде, братьЯ.
Да по краешку накипело.
Снилась схимнику попадья
утром красным в рубахе белой.

От Губанова здесь и «Иваны» с «царями», и «попадья» (аки мальчики кровавые в глазах) – небось та, с «отрезанными грудями».
Вообще-то, в своё «исповедальное», не мешало бы собрать «губановское» уже в отдельную вязь. Но то – если шибко похлопочу...
А в это...
Вот! Притяну. Оно – и чуть в тему, и Губанов там с Буниным переплёлся. В моём «Екклесиаст 8. Канун» (30.10.2016).

У дна Пещеры – та же толчея.
Чуть брезжит свет, все образы туманны.
Пачкун, картину гения черня,
находит в ней фатальные изъяны.
И жанр не тот, и краски, и мазки.
Сюжета нет. Хромает перспектива.
Без страха и анализа, навскид,
по-панибратски шлёпая учтиво –
грунтует, грязным лезвием скоблит
и слоем покрывает водянистым.
В толпе не слышно плача и молитв.
Кумир разбит. Разжалован. Освистан.
Поют горнисты Новый Органон,
и громыхает жерлами Аврора…

Роман пролистан. Кончилось кино.
У дна Пещеры жадно ждут повтора.

17.12.2025