О Хатыни слово...

   В мемориальном комплексе "Хатынь" на Стеле Памяти из 186деревень сожжённых вместе с народом, есть монумент, увековечивающий село Перевесье, Хойниковского района Гомельской области, (ныне зона отчуждения после Чернобыльской аварии) сожжённое 23мая 1943года гитлеровцами и украинскими националистами вместе с жителями. Но моя бабушка вместе с дочками, как и некоторые другие, успели сбежать и хоронились почти месяц в болотах... Теперь всё это повторяется на моей родине - Украине, где те же же нацисты Зеленовского разлива и их хозяева - Гитлеровские Недоноски, Недобитки: Шолцы, Мерцы, фон дер Ляйны, жгут, суки, мои хаты и убивают мой народ...

Я проснулся в четыре утра,
По квартире смятенье витало,
А к окну - там гроза грохотала,
Словно небо огнями прорвало
И шаталась земная кора.

Но её, иль мою напекло,
Ведь упал, как боец, я на землю
Хоть бумагу с пером лишь приемлю!..
И полез, добрым людям не внемля,
Нечисть видело в грядках нутро.
 
А сосед мой – водой отливал,
Всё мою окрылённую душу,
Тряс его в благодарность, как грушу,
Звал попить и немного покушать -
От жары улетел я в астрал.

А проснулся в четыре часа,
За стеною гроза грохотала,
Что-то там, наверху затевала,
Я припомнил войну, что стонала,
Мать мне баяла, высь вся сиза.

И гремело, казалось, войной,
Но не здесь, а под Гомелем где-то,
Впившись в землю снарядом, ракетой,
Почему не дождались рассвета,
Там ведь полночь с младою луной.

Не в себе я, ведь будущий век,
Тот двадцатый закончился бойней -
Чуть попозже - локальные войны,
Чуть пораньше Афган неспокойный,
Но вот эту – запомню навек.

Ведь начало я видел во сне,
Она раньше на мне отбомбилась,
Видел мать, что в истерике билась,
Да сестру, что, как старшая, злилась
И бабули глаза при луне.

А луна, лишь название – серп,
Почему я почувствовал ныне,
Плач родных в догоравшей Хатыни,
И младой ещё бабушки иней
На власах, когда прокляла смерть.

С автомата по ней - она шла,
Увела от успения деток,
Почему же всё видел я это:
Тот рассвет растревоженный, лето,
Ведь лишь полночь, и сизая мгла.

Мог сказать, что настала пора,
Бросить всё, и в леса чрез дорогу,
Ведь четыре час – это много,
Да с иконой и верою в Бога,
За Днепром уже были б тогда.

Столько не было б страшных смертей
У спокойного, мирного люда,
Меньше было б порочного худа,
Не сказал - ведь я только лишь буду,
Чрез четыре аж тысячи дней.

Русь, как Феникс - сильней от огня,
И полков у неё – миллионы,
Не страшны ей чужие драконы.
Русь – ведь Мать и заветное Лоно,
Не забыла, явился чтоб я…

Я проснулся в четыре утра,
На востоке далёком светало,
Я к окну - там гроза грохотала,
Словно небо огнями порвало,
Лист бумаги и проба пера…

               * * *

Она брела по склону вниз,
Туда, её где хаты остов,
За ней века с крутых помостов -
В рублёво-набожный круиз.

А рядом май во всей красе
И две дочурки-недоростки -
Фамильных древ шипы-отростки,
По хладной утренней росе.

Внизу враги, хоть говор свой,
С напевным "о" и "а", но глуше,
Что режут так в беседе уши -
Готов о землю головой.

Весна вокруг и запах роз,
В конце её кричали люди,
Но не вослед лжецу-иуде,
А Богу сквозь потоки слёз.

Горел сарай, а с ним Река
Из судеб старческих и детских:
Хатыньских, витебских, донецких...
Как эта жизнь-судьба хрупка!

И рад помочь, но век не тот,
Не то село, иная хата -
Прошёл я точку невозврата,
Не углядел к ней поворот.

Теперь лишь мрамор хладных плит -
Хатыни вспыхнувшая повесть,
Да душу мне терзает совесть,
Столкнуть в бессмертье норовит.