О том, как три года назад появился метастих

ЭССЕ

О том, как три года назад появился метастих

Метастих появился не тогда, когда захотелось придумать что-то новое. Он появился в тот момент, когда стало ясно: писать «как раньше» больше невозможно, а писать «как сейчас» — невыносимо.

К началу декабря 2022 года у меня уже был опыт — и ритма, и формы, и работы с образами. Было ощущение языка, было понимание традиции. Но вместе с этим нарастало другое чувство: слова всё чаще не доходят до смысла, а форма начинает жить отдельно от того, что внутри.

С одной стороны — классика. Она требует точности, но слишком часто звучит так, будто мир всё ещё целый. С другой — верлибр. Он даёт свободу, но слишком часто превращается в разрешение не думать о конструкции вообще. Между этими полюсами возник вакуум: пространство, где поэт либо притворяется, что всё в порядке, либо сдаётся и пишет «как получается».

Метастих родился именно там — в этом вакууме.

Он не был попыткой создать новую поэтику. Скорее наоборот — это была фиксация того, что поэтика дала трещину. Повторы, обрывы, заикание, отказ от движения вперёд — всё это не приёмы, а симптомы. Язык перестал вести: он начал останавливаться, возвращаться, сомневаться в самом себе.

Первый метастих так и звучит — как человек, который больше не уверен, что хочет продолжать:

«Не хочу писать стихов,
Не хочу писать поэз,
Дайте выдернуть стихи
из безмолвия души».

Это не кокетство и не жест позы. Это честное состояние. Когда стихи больше не спасают автоматически. Когда сама поэзия требует ответа: зачем ты вообще продолжаешь?

Повторы в тексте — не ради эффекта. Это попытка удержаться. Когда мысль не идёт вперёд, она ходит по кругу. Когда чувство слишком тяжёлое, язык перестаёт быть линейным. Метастих фиксирует это состояние напрямую, не притворяясь, что перед нами «гениальное произведение».

Картина Мунка здесь не иллюстрация, а параллель. «Тревога» — это не крик, а застывшее осознание. Именно это ощущение и было важным: не экспрессия, а напряжённое стояние на месте.

Метастих не отменяет поэзию. Он ставит её под вопрос. И в этом его смысл. Это форма, которая не обещает красоты, не гарантирует гармонии и не пытается понравиться. Она существует, пока существует сомнение — в языке, в слове, в самом себе.

Прошло три года, и стало ясно: метастих — не разовый жест. Он оказался способом мышления. Способом не соглашаться ни с упрощением, ни с декоративной сложностью. Способом остаться в поэзии, не делая вид, что с ней всё в порядке.

Важно сказать отдельно: метастих и вышедшая из него метастихопроза — не эксперименты. Это не лабораторная работа и не игра с формой ради формы. Эксперимент предполагает дистанцию, контроль и возможность вернуться назад. Здесь этого не было. Это была вынужденная речь — форма, возникшая из необходимости говорить так, как иначе говорить уже невозможно.

Метастих родился не из моды и не из амбиций. Он родился из честного вопроса, на который до сих пор нет окончательного ответа. И, возможно, именно поэтому он до сих пор жив.

Но этот вопрос — не новый. Он уже возникал в поэзии, и не раз. В начале ХХ века символисты пытались удержать мир через знак и тайну, когда реальность начинала трескаться. Акмеисты ответили на это возвращением к вещи, к точности, к материи слова — как будто можно было зафиксировать бытие, назвав его ясно. Футуристы пошли дальше — они рвали язык, ломали синтаксис, уничтожали привычный слух, потому что чувствовали: старый язык больше не вмещает скорость времени. Имажинисты сделали ставку на образ, на резкость, на удар — как на способ выживания в хаосе.

У каждого из этих направлений была своя правда и свой предел. Символизм утонул в тумане. Акмеизм оказался слишком хрупким перед катастрофой. Футуризм выгорел в собственном жесте. Имажинизм быстро стал манерой. Но важно другое: каждое из них возникало не из моды, а из кризиса формы — из ощущения, что поэзия больше не совпадает с происходящим.

Сегодня ситуация иная — и в то же время похожая. У нас нет общего направления, нет коллективного жеста, нет ощущения эпохи. Есть либо музей форм, где всё давно распределено по витринам, либо поток текстов, где форма отменена вовсе. Верлибр стал не вызовом, а зоной комфорта. Силлабо-тоника — знаком принадлежности к «старому». Поэзия либо делает вид, что ничего не случилось, либо растворяется в личном дневнике.

Метастих возник именно на этом фоне — не как школа и не как манифест поколения, а как частный ответ на общее рассыпание. Он не продолжает Серебряный век напрямую и не отрицает его. Он задаёт тот же вопрос, но в другой точке истории: что делать с языком, когда он больше не ведёт? Что делать с формой, когда она либо лжива, либо отсутствует?

Если в начале ХХ века поэты спорили о будущем, сегодня вопрос стоит иначе: есть ли у поэзии вообще направление движения, или она существует как набор одиночных траекторий. Метастих не предлагает выхода. Он фиксирует остановку. Он признаёт, что мы находимся в моменте, где нельзя ни вернуться, ни уверенно шагнуть вперёд.

И, возможно, именно из таких остановок и возникает следующее движение. Не из уверенности, не из моды, не из подражания прошлым школам, а из честного признания: мы не знаем, что будет дальше, но продолжаем говорить — потому что молчание уже было.

17 декабря 2025
© df