Добытые знания

       С раннего детства я любила учиться. Помню, к нам приходила тетенька записывать детей в школу. Мама сказала, что мне еще рано, мне в мае исполнится только шесть лет. А мою любимую подружку Маринку записали! В советское время в школу ходили только с семи лет, и баста. Помещения нашей школы были маленькими, детей было много, поэтому все делалось в два этапа, и учились мы в две смены. В конце августа у всех, кроме начальных классов, была линейка, на которую пошел мой старший брат. Я увязалась за ним, повисла на согнутой руке его учительницы, упрашивая ее взять меня к себе учиться, и была так настойчива в своем нытье, что учительница сдалась. После линейки мы пошли в кабинет директора, он разрешил, и учительница написала от имени моих родителей заявление, чтобы меня приняли в школу. Я прибежала домой с криками: «Мама, я записалась в школу! Срочно покупайте мне школьную форму и портфель (о котором я мечтала с тех пор, как брат пошел в школу, а конкретнее, с трех лет, по сути - полжизни)!». Поскольку наша линейка была уже завтра, форму мне купить успели, а за всеми другими школьными принадлежностями надо было куда-то ехать в разные места, я пошла в школу с пустым вожделенным портфелем моего брата. Мечты сбываются!
       Помещение начальной школы находилось примерно в полукилометре от главного здания, где состоялась линейка первых классов. После линейки нас построили в колонну по два и повели в филиал. Не то, чтобы я считала каких-то ворон, но в садик я не ходила (нас троих мама сама воспитывала, пока не подросла моя младшая сестра), и ходить строем не умела. Когда всех привели и рассадили по партам в своих классах, учительница стала со всеми знакомиться, называя имя и фамилию, а ребенок вставал. После зачтения списка учительница спросила, кого не назвали. Я встала, сказала, как меня зовут, и меня записали в журнал.
       Во время перемены Маринка подбегает ко мне и с возмущением причитает: «Куда ты подевалась? Тебя называли! Сказали, что ты отсутствуешь!» Уроков в этот день не было, был фотограф. К этому времени я уже успела сфотографироваться с чужим классом, но не оставаться же мне без памяти о своих первых одноклассниках! Родителям пришлось разориться на две фотографии: 1 «г» и 1 «е», на одной из них была моя физиономия посреди чужих детей, на второй – мой класс без меня. Фотки эти тогда были дорогие, даже если некачественные.
       Во втором классе Маринкины родители получили квартиру в кирпичном доме и уехали. Я часто к ним ездила, и даже сейчас, когда приезжаю в родной город, обязательно встречаюсь с Маринкой, называя ее подругой детства.
       Уехали также все девочки примерно моего возраста, с которыми я играла во дворе. Остались два мальчика, общаясь с которыми я научилась делать рогатки, из которых мы стреляли друг в друга, играя в военку (как глаза остались целы, не знаю; на большом пальце левой руки навсегда остался шрам от пульки), отжиматься от пола и драться. Хотя последнее мне не понравилось. Мы устроили соревнования по боксу на ринге, который образовался световым потоком от уличного фонаря с железным плафоном. Когда я вышла на «ринг» с предыдущим победителем, то оказалось, что я не умею защищаться. И когда меня невыносимо больно ударили в грудь, я, сдерживая слезы, убежала, спряталась в своем укромном месте неподалеку и плакала: я же девочка, почему этот Вовка меня так сильно ударил?! Сквозь слезы лампочка от фонаря увиделась желтыми лучиками, исходящими из ее центра, которые танцевали от моих вздрагиваний. Обида куда-то сразу исчезла, а я еще долго игралась яркими лучами света, сощуривая глаза так, что свет от лампочки образовывал светящийся крестик, который вращался при наклоне головы то в одну, то в другую сторону.
       Через какое-то время уехали и эти два мальчика. Папа показал мне, как вяжутся лицевые петли, и я ударилась в рукоделие. Чтобы шарфик, который я вязала, стал гладкий, надо было второй ряд вязать другими (изнаночными) петлями. Не знаю, по какой причине я не попросила кого-нибудь показать мне их (или, что вполне может быть, мне отказали, типа отстань), а сама сидела и долго ковырялась, пока они не получились. Постепенно я научилась вязать что угодно по любой схеме и, увидев новую вязку на одежде впереди сидящего человека или даже на фотографии какой-нибудь кофты, сама могла эту схему нарисовать. Первую половину моей жизни вязание было очень приятным для меня занятием, почти медитацией, я вязала разнообразными узорами всевозможные трикотажные изделия, а в десятом классе мне захотелось сразу и читать Стендаля «Красное и черное», и вязать желто-коричневую кофту непростой вязкой. Выбрать одно из двух желаний оказалось намного сложнее, чем совместить оба дела сразу, что, на удивление, вполне получалось (кофта вышла очень красивая и долго носилась), и закончила я их одновременно.
       Еще я стала читать сказки, беря их в библиотеке, а после того, как однажды попались индийские, я стала брать только их.
      Поскольку папа был неплохим столяром (дом моего детства почти полностью был обставлен самодельными предметами быта, крепкими и даже красивыми, как этажерка, например), плотником и электриком, подражая ему, летом на улице я часто мастерила что-то из дерева, получая каждый раз нагоняй за разбросанные инструменты. Но я и сейчас люблю плотничать и делать мебель (самодельная вешалка до сих пор висит в прихожей), а чтобы поменять розетку, выключатель или люстру, никого из коммунальной службы вызывать не буду, хорошо зная правила безопасности при работе с электричеством.
       Зимой по телевизору показывали фигурное катание, которое казалось мне чем-то неземным и волшебным. И когда в третьем классе я узнала, что в нашем городе есть такая секция, попросила родителей меня туда записать. Они поставили мне достаточно легко выполнимое условие – окончить третий класс на одни пятерки. С начала четвертого класса я стала заниматься этим видом спорта, а через пару лет ожиданий, поняв, что чуда не будет, перестала смотреть фигурное катание по телевизору. Но само катание, ощущение себя на льду, особенно ощущение полета в прыжках, и даже не столько полета, сколько плавного приземления после него, совершенствование обязательных фигур, вычерчиваемых на льду и, в целом, спортивный образ жизни я бросить пока что не могла. Первое в моей жизни разочарование началось с того, что начальная тренировка (я же шла кататься на коньках) оказалась уроком физкультуры с другим учителем. Только зимой мы катались на катке, в июне в бассейне развивали легкие, а осенью и весной занимались в зале растяжкой, прыжками, легкой атлетикой, баскетболом и хореографией, на занятиях которой нам аккомпанировали на стоящем в спортивном зале пианино женщины, непохожие на тех, которые меня окружали. Как будто они вышли из телевизора, но из другого, не из того, где выступали фигуристы. А потом – лед без крыши, который надо было периодически заливать водой и чистить снег на нем, что иногда задерживало и так короткие тренировки. Он не был таким идеально ровным, как в телевизоре, потому что заливали его водой из шланга, которая иногда замерзала, не успев растечься, и образовывала замерзшие волны, а когда в этот процесс еще вмешивался снегопад, то лед замерзал твердой теркой, упав на которую можно было порвать одежду. После каждой заливки нужно было обследовать всю территорию катка, чтобы выбрать ровные участки для прыжков и не врезаться на большой скорости в какой-нибудь бугорок на льду, которых всегда хватало. Платья только те, в которых мы выступали на соревнованиях, отдаленно напоминали те костюмы, в которые были одеты спортсмены из телевизора. На тренировках же на нас было навьючено иногда очень большое количество одежды, мешающей движениям, поскольку тренировки не прекращались даже тогда, когда дети из-за мороза не ходили в школу.
       Деревянный забор, огораживающий наш каток, был старым и покосившимся в разные стороны по всему периметру, за которым росли огромные черные деревья. Они стояли как гигантские руки с растопыренными пальцами, на которых сидело несметное количество каких-то черных птиц, может быть, грачей. Бывало, что эти птицы взлетали одновременно со всех деревьев, устраивая какую-то апокалиптическую панику с гвалтом и шумом машущих крыльев. Но и это было ничего по сравнению с уличным туалетом, таким же покосившимся, из тех же досок, что и забор (хоть одно созвучие, только не с телевизором). Дверей у него не было, потому что их все равно бы завалило снегом (который у туалета никто не чистил – ходили до него по сугробам), была перегородка, но при желании с определенного места катка можно было увидеть голову находящегося там человека. Поскольку кататься на открытом льду можно было только в то время года, когда на улице водяные жидкости замерзают, то и туалет посещался именно в это время. К концу зимы из дырки для испражнений торчала гора «Эверест», состоящая из замерзших бывших жидких и твердых человеческих отходов. Она и сейчас стоит у меня перед глазами, как живая.
       Сестренке купили пианино после того, как ее приняли в музыкальную школу. Меня не взяли, потому что у меня не было слуха, о чем моя сестра сама не раз имела возможность убедиться, а я не понимала, как это можно слышать, правильно или неправильно я играю упражнение, из другой комнаты (надо же было видеть, на какие клавиши я нажимаю). Как это делала Марина А., моя одноклассница, которая училась в четвертом классе музыкальной школы, и к которой я напросилась в ученицы. Узнав все ноты, два ключа и некоторые другие нотные знаки, я стала сама разбирать произведения и их играть, но не регулярно, а редкими скачками, почти забывая предыдущий опыт.
       Спустя годы, мы получили квартиру в другом районе. Поскольку уже маячили выпускные экзамены восьмилетней школы, я ездила на занятия с пересадкой - на двух троллейбусах. Через какое-то время вместе со мной стала ездить девочка из параллельного класса, которая жила в моем доме через подъезд. Конечно же, мы сдружились. Ее звали Галя.
       Район, в который мы переехали, был новый, школа новая. Школьное образование тогда было или восьмилетнее, или среднее – 10 классов. Видимо, все десятиклассники нашего района оканчивали обучение в своих старых школах, поскольку в нашей школе десятых классов не было, а девятых было всего два. Мы были в таком чувствительном пубертатном возрасте, все из разных школ; о тех событиях, которые происходили с нами в предыдущих классах, и о которых нам бы хотелось, чтобы все забыли, никто друг о друге не знал. Я, например, однажды в третьем классе пришла в школу в фартуке, но без платья. Стыдно было – жуть. Хоть меня и отпустили домой доодёвываться, возвращаться в класс все равно было очень неловко и весь этот день, и еще долго-долго.
       Все передружились, перевлюблялись, никаких подколов, сплошной позитив. Нас любили учителя, хотя на уроках некоторых из них мы вели себя по-хамски, но дружно. Две Гали и две Наташи на соседних партах образовали познавательный блок. Мы с Галей были попроще, наши отцы сильно пили, что, естественно, отражалось на нашем благосостоянии, с Галей Ч. и ее братом отец не жил, но жили они в достатке, у Наташи И. были очень состоятельные родители (какие-то начальники на оборонном заводе), старшая сестра и бабушка. Обо всем этом я узнавала постепенно, а в школе мы были все равны.
       Была в нашей школе учительница, как мы потом узнали, многодетная мама, она стала вести два кружка. Сначала фотокружок, куда кроме всех прочих ходили обе Гали и обе Наташи, а потом специально для нас четверых – французский язык. В школе преподавали только английский и немецкий. Дело в том, что Наташа И. увлекалась Францией, а я в то время грезила Индией. Меня больше интересовала история, культура Индии (я даже сари себе сшила; это было нетрудно, поскольку уже давно сама себе все шила, включая школьную форму), стихи Рабиндраната Тагора (в детстве мне очень хотелось иметь дедушку, который бы учил меня жить; в произведениях Тагора я увидела ту житейскую мудрость, которую жаждала, и которой не было в преподаваемой нам литературе) и эпосы типа Рамаяны и Махабхараты (хотя доступны они были в то время с сильным искажением). Наташу И. больше интересовали французская литература и французский язык, что и побудило учительницу с нами заниматься. Преподавание французского было совсем другим. Всего за несколько занятий мы выучили по два стихотворения и узнали о языке столько, сколько не знали об английском за 5 лет обучения. Но, как я сейчас понимаю, учительница занималась с нами по собственной инициативе, а официально оформить факультативный французский язык ей не позволили. Поэтому она извинилась перед нами (что само по себе было событием, потому что в то время взрослые перед детьми никогда не извинялись, а всегда были безоговорочно правы) и прекратила занятия. Я эти стихотворения до сих пор помню.
       С Наташей И. мы часто гуляли по вечерам, и она рассказывала мне о Викторе Гюго, Жюле Верне, Золя (что в пубертат прям вошло) и других ее любимых французских писателях, произведения которых я сразу читала. Не смотря на то, что мама насобирала дома большую библиотеку, работая в книжном магазине, почти все книги были разрекламированы советским строем как хорошие и очень хорошие, однако только в смысле воспитания строителя коммунизма. Произведений французских писателей было переведено довольно много, но лично я о них до этого почти ничего не знала.
       Еще мы читали друг другу свои стихотворения. Мои опять же были попроще – как было написано, так и надо было понимать. Ее же стихи были такими взрослыми и аллегоричными, что понять их мне было неимоверно сложно.
       В десятом классе все из нашей четверки научились хорошо фотографировать, фотокружок не посещали, а я его вела вместо учительницы, которая только контролировала наличие пленок, фотобумаги и реактивов. Для нас же было все бесплатно.
       В это время сестра почти окончила музыкалку, а я играла на пианино, что называется, для души, кропотливо выучивая произведения, которые мне нравились. Старший брат показал на гитаре так называемые «блатные» аккорды, на которых можно было сыграть любую мелодию в тональности ля минор. Дальше я освоила гитару сама, пользуясь металлической шпаргалкой гитарных аккордов, купленной в магазине, и даже позже играла на ритм-гитаре в женском вокально-инструментальном ансамбле (название было, но я не помню) Ташкентского текстильного комбината. Слуха тогда еще у меня не было, и свою фальшь я не слышала (впрочем, в том грохоте, который мы производили, я вообще ничего не слышала, кроме него) поэтому очень тщательно выучивала последовательность аккордов, чтобы не подводить группу. От своей гитары у меня еще оставались твердые подушечки на пальцах левой руки, но электрическая захотела свои: ее струны были намного толще (чтоб выдерживали концерты, наверное; я успела выступить только на одном – в соседнем общежитии на дискотеке), поэтому их надо было натягивать туже, и давить на них сильнее. Поначалу – просто в кровь. Сестра периодически по моей просьбе подбирала аккорды к песням, которые я записывала в свой песенник, и научила по этим гитарным аккордам аккомпанировать себе на пианино, чем я частенько спасалась в Ташкенте (где в красном уголке общежития стоял инструмент) от накатившей грусти, очередного унижения и просто от обыдлования.
       Тугодумкой я была всегда. Меня очень не устраивало, как переводчики искажали стихи моего любимого поэта, всегда хотелось что-то добавить, переставить, а то и убрать. Я знала, что в Индии стихи поют, Тагор же на русский язык тогда был переведен построчно, без рифмы, без соблюдения размера, какое уж тут пение! Школа заканчивалась, а я не знала, что же мне делать дальше, чем заниматься, куда идти учиться. И в мае до меня вдруг дошло, что можно же научиться переводить! Есть институт стран Азии и Африки в Москве, Восточный факультет в Ташкенте и Восточный факультет в Ленинграде. Раньше существовали книжечки, каждый год переиздаваемые, со всеми учебными заведениями Советского Союза с адресами и продавались в книжном магазине. Документы в самый ближайший от меня Институт стран Азии и Африки принимались до четвертого июля, а директор нашей школы задумал расширить раздевалку для детей, поскольку она была невыносимо тесной. Чтобы сократить время, он припахал выпускников (это называлось тогда трудовым воспитанием), которые что-то целую неделю или даже больше выносили из подвала школы, а туда заносили строительные кирпичи. Выбора не было, аттестат о среднем образовании без трудового воспитания директор не отдавал ни при какой аргументации (и мое умение уговаривать не помогло). В итоге, я приехала в Москву в последний день подачи документов, и у меня не было даже двух дней, чтобы метнуться домой и взять необходимые в этом учебном заведении справки из туберкулезного, наркологического и психиатрического диспансеров, что я там не стою на учете.
       Наша четверка предсказуемо распалась. Моя Галя устроилась на работу и очень быстро вышла замуж за нетипично нашей местности хорошего парня, единственным недостатком которого было искаженное шрамами от ожога лицо. Но, поскольку в ее семье кроме отца, стали выпивать еще и два ее брата, это вообще не имело значения, и она переехала к нему еще до свадьбы. Знаю, что у них родилась дочь, и что они очень хорошо ладили между собой, потом связь с ними совсем оборвалась.
       Галя Ч. поступила в местный университет на математический факультет, успешно его окончила и устроилась на работу. Ее семья переехала куда-то, и больше мне ничего о ней неизвестно. Несмотря на то, что мы редко общались после школы, она мне однажды очень помогла. Когда я решила бросить химический факультет, деканат потребовал, чтобы мои родители прислали телеграмму, что они не возражают. Понимая, что мои родители будут возражать, по телефону я попросила Галю Ч. от их имени прислать эту телеграмму. Текст и адреса я ей продиктовала. Прокатило. Меня отчислили по собственному желанию. Спустя два года, поработав в бюро путешествий организатором экскурсий, я восстановилась на учебу.
       Вернувшись из Москвы не солоно хлебавши, немного похандрив, я стала искать работу по заводам (нужен был стаж рабочего). Никуда меня не брали почему-то. Тогда я пошла в бюро по трудоустройству, и в начале августа уже работала секретарем-машинисткой директора Бюро путешествий и экскурсий.  Находилось это бюро в здании бывшего мужского монастыря (тогда я этого не знала, но само здание, расположение комнат, лестниц с закутками и других каких-то странных помещений просто завораживало), и рядом с кабинетом директора не было места для секретарши. Я сидела в отделе транспортных путешествий и атаковала ушные перепонки его работников, особенно когда скорость моей печати уже стала равна скорости не очень быстрой диктовки. Просили прерываться, когда надо было поговорить по телефону. Печатной машинкой я овладела благодаря тому же директору школы. Кроме прочего в школе я еще разносила по классам проездные билеты, которые брала у секретаря директора – пожилой ласковой женщины. Я любила ее как бабушку, а она разрешала мне на переменах тыкать пальчиком по клавишам своей пишущей машинки. Летом после моего девятого класса ей понадобилось уйти в отпуск (вместе со своими домочадцами куда-то поехать), а директор не отпускал. У нас в это время была другая разновидность уже упомянутого мною трудового воспитания – мы шкурили побеленные мелом стены над крашеными панелями, чтобы эти панели сделать потом выше. Во время перерыва я зашла к секретарю попечатать на машинке. Она схватила листок, на котором я печатала, и полетела к директору. Благодаря таким обстоятельствам я целый месяц за нее работала. Такое трудовое воспитание мне понравилось больше, чем быть целыми днями с ног до головы в мелу. Первое в своей жизни деловое письмо я печатала целый рабочий день, и потратила несметное количество бумаги, зато оно получилось без единой помарки со всеми гостовскими правилами и отступами, для чего у меня была специальная книжечка «Памятка делопроизводителя».
       Через какое-то время работы в бюро путешествий я уже дежурила по выходным на приеме туристов, за что полагались отгулы. В другие выходные плюс отгулы возила группы туристов в качестве сопровождающего в другие города, и за это платили, это была подработка. Все не замечали, что мне 16 лет (то есть я была несовершеннолетней), потому что у всех были семьи и дети, в выходные работать не хотелось, а поездки уже надоели – возили туристов, в основном, штатные и внештатные экскурсоводы. Через год я поняла, почему меня не брали на заводы. Оказывается, по советским законам рабочий день несовершеннолетних составлял семь часов, а не восемь. На заводах это строго соблюдали, а здесь все молчали. Еще меня выбрали секретарем комсомольской организации областного совета по туризму, что, кстати, помогло мне впоследствии получить направление на учебу, но по сути это было «на кого бы спихнуть».
       Наташа И. поступила в Горьковский институт иностранных языков на факультет французского языка. Наш город находился в четырех часах езды от Горького, и она на выходные всегда приезжала домой. Со школы у нее остались какие-то отношения с Сашей Ш., нашим одноклассником, который поступил в военное училище города Ульяновска. Ульяновск тоже находился в четырех часах езды от нашего города, но в другую сторону. Когда я ехала с группой туристов в Ульяновск, почти всегда везла Саше Ш. письмо от Наташи И. Дружба дружбой, но я не знала, что конкретно между ними происходило, и насколько глубокими были их отношения. Похоже, что это началось еще в девятом классе, потому что Наташу И. не пустили в наградную туристическую поездку после девятого класса в Ленинград, а Саша Ш. там был. И судя по тому, что они не пользовались обычной почтой, а передавали письма друг другу через меня, между ними стояли родители, вцепившись в свою позу мертвой хваткой.
      У старшей сестры Наташи И. (как и у нее самой) были очень женственная красивая фигура, завидные русые волосы и правильные черты лица. Но кожа ее лица была в каких-то рытвинкак, как будто она переболела настоящей оспой (я так подумала, когда ее увидела в первый раз). Она дружила с парнем, который или учился, или работал в Горьком. После того, как он познакомился со всей семьей и сделал предложение сестре Наташи И., Наташа И. стала видеться с ним в Горьком. Постепенно встречи переросли, как сейчас говорят, в отношения. Поскольку Наташа И. очень плохо питалась, буквально изнуряла себя, ела исключительно бутерброды, которые привозила из дома, то у нее и раньше бывали пропуски ежемесячных женских процессов. А тут она и не заметила ничего, даже когда ребеночек зашевелился, не поняла; тем более что периодически какие-то кровяные выделения были (это были угрозы выкидыша). Разъяснилось все, когда срок был уже пять месяцев. Понятное дело - академка, и она приехала домой. Стали жить все вместе, и парень из Горького тоже. Родился мальчик, у которого косили оба глазика. Ничего про него не знаю, но в то время уже делали операции по исправлению косоглазия, только не таким маленьким детям. Наташа И. окончила институт и стала работать учителем французского языка в соседней школе. Последний раз я видела Наташу И. беременной перед самыми родами, а ее сына - когда мальчику было около трех лет. В очередной свой краткосрочный приезд в родной город я пришла к ним домой, к двери подскочил очень шустрый мальчуган, а его бабушка сказала, что Наташи И. нет дома, и чтобы я больше не приходила. Поговаривали, что Наташа И. с семьей переехала в новостройки недалеко от нашего дома, а сестра стала жить отдельно. Еще через какое-то время до меня дошли слухи (как мешком по голове), что Наташа И. повесилась. Саши Ш. тоже уже давно нет на этом свете, как умер, не знаю.
     У меня перевалил через экватор первый год работы в бюро путешествий. На деньги, заработанные поездками, я занималась с репетитором английским. Весной написала письмо в институт стран Азии и Африки с просьбой выслать список документов, необходимых для поступления. (Какая наивность! Да, кто бы дочь электрика, а не дипломата, в этот институт взял!) Кроме обычной медицинской справки и вышеупомянутых справок из трех диспансеров понадобилось направление от комсомольской организации. Мне дали направление с характеристикой аж из горкома комсомола, но и это не помогло. Документы не приняли яко бы из-за того, что я иногородняя, а все места в общежитиях этого института отдали строителям, которые сооружали спортивный комплекс к олимпиаде в Москве. Как будто весной отправляющий мне письмо человек об этом не знал. Я увидела (или почувствовала, или осознала), что не брали меня по чьему-то устному приказу, а письмо прислали для создания видимости советского равноправия.
       Изредка мне приносили тексты или рукописи, которые просили перепечатать за плату. Это были диссертации, статьи и даже какие-то диссидентские сочинения, в которые я никогда не вчитывалась, сосредотачивая все внимание на скорости печати, запоминая отдельные куски текста только для того, чтобы их напечатать, не тратя время на осмысление содержания. Так делают синхронные переводчики, которые, переводя выступление, например, публициста, почти ничего не могут вспомнить из его доклада, кроме основной темы. Однажды мне принесли на перепечатку Хатха - Йогу (такого об Индии я еще не знала), и, конечно же, я напечатала и себе экземплярчик. Печатная машинка тех времен могла пробить через копирку всего 3-4 экземпляра, мне заказали максимум, поэтому я колотила по клавишам с бешеной силой, чтобы на пятом тоже было хорошо все видно. Поскольку мне дали уже машинописный текст - без картинок, то позы для лечения разных органов расписывались очень основательно. Поначалу я пыталась разобраться во всем и что-то изобразить, перечитывая и перечитывая текст, а потом поняла, что без системных занятий ничего не получится, да и знающий руководитель не помешает. Однако главное я уяснила: все сводится к дополнительному притоку крови к больному органу, и с тех пор больше никогда не пользовалась спреями при насморке. Я вставала коленями на стул и опускала голову ниже уровня сиденья на такое количество времени, сколько могла не дышать. Когда вставала на ноги, заложенность носа не надолго, но проходила. Повторяла это упражнение по мере необходимости. По этому же принципу  я до сих пор приклеиваю перцовые пластыри на воспаленные участки нервных окончаний или на спазмированные мышцы, от чего боль проходит очень быстро. Пластырь не усиливает кровоток, а увеличивает скорость происходящих процессов под ним, что по большому счету, одно и то же.
       Второй год работы в бюро путешествий ознаменовался занятиями  горным  туризмом. Фигурным катанием в «Спартаке» я занималась шесть лет, потом год или два «охотой на лис» (радиопеленгация)  при ДОСААФ (добровольное общество содействия армии и флоту) и по мере необходимости спортивным ориентированием. Приехав на зональные соревнования (вроде, Волго-Вятской зоны, не помню точно), которые проходили в г. Ижевске, мы по какой-то причине не взяли с собой приемники с третьим диапазоном; их нам дали соперники перед самым стартом, когда уже невозможно было проверить рабочие они или нет, потому что запрещено включать. Мой не работал – пришлось по карте идти до финиша, не отмечаясь у радистов (без приемника их не найти), чтобы хотя бы засчитали забег (у меня уже было третье место в личном зачете по одному диапазону среди более ста двадцати участников). Если бы я сразу сошла с дистанции, то всей команде поставили бы неявку. К финишу я подошла с другой стороны, где был высокий забор какой-то фермы. Крутилась вокруг него часа три, меня даже начали искать судьи – и нашли.
       Теперь вот захотела пойти в горы. Целый год тренировок в зале, «на скалах», на отвесном льду, а в мае новый директор бюро путешествий категорически не дал мне всего несколько законных отгулов, чтобы сходить в горы! Конечно же, в горы я все равно пошла, но потом пришлось уволиться с работы, чтоб хуже не было. А любовь уже нечаянно случилась, и вместо того, чтобы ехать в Ташкент поступать на восточный факультет университета, я поехала туда уже после окончания приема документов не понятно зачем. В то роковое время очаровавший меня парень был в горах, мама гостила у бабушки, брат был в армии, младшая сестра в детском лагере, а папа на работе. С утра я еще никуда ехать не собиралась, но потолок квартиры, в которой я хаотически перемещалась, ища хоть какого-то успокоения, стал на меня невыносимо давить, выгоняя из дома с неистовой силой. Я пошла к одной однокласснице – ее не было дома, к другой – то же самое, к третьей… Никого… Зашла домой, и этот самый потолок мне вообще дышать не дал. На работе меня часто просили съездить в кассы аэрофлота или железной дороги, чтобы забрать групповые билеты туристов, поэтому меня знали многие кассиры, и в разгар лета, когда в советское время билеты покупались в кассах за тридцать дней, занимая очередь в шесть утра, я купила билет на самолет на сегодняшний вечер. Ошеломленный папа поехал в аэропорт меня провожать. Впервые я увидела, как слезы скопились в его глазах, тело ссутулилось, и выглядел он не суровым категоричным отцом, которого я боялась, а слабым чувствительным человеком. Когда я в свой первый отпуск записалась гидом на двухнедельную поездку в Эстонию, папа очень разозлился и так орал на меня, как никогда: «Вот исполнится тебе 18 лет, поезжай хоть на все четыре стороны, а сейчас – нет!» Теперь, в аэропорту, мне было восемнадцать, и остановить он меня после своих этих слов уже не мог, хотя и понимал, в какое опасное путешествие я собралась.      
       В Советское время в Ташкенте периодически проходили фестивали индийского кино, куда приезжали индийские актеры, и можно было с ними встретиться. Так и произошло однажды благодаря фотоаппарату в моих руках. Фотографы из группы журналистов с пропуском на фестиваль взяли меня с собой, не устояв перед моей способностью долго и нудно канючить, добиваясь своего. Я увидела вблизи знакомых актеров, сфотографировала все, что хотела и испытала второе в своей жизни сильное разочарование. Актеры в кино и в жизни катастрофически различались.
       Из нашего города в Ташкент не было прямого транспорта. До Казани я долетела самолетом, а потом на поезде доехала до Ташкента. В вагоне я сразу со всеми соседями перезнакомилась, с узбечкой моего возраста мы почти всю дорогу разговаривали. Меня интересовали разные языки (живя в Ташкенте и еще какое-то время после, я изредка демонстрировала окружающим, что умею считать до десяти на десяти различных языках), и я попросила ее произнести их алфавит. Она сказала, что в нем 35 букв, и она всех не знает. Мне даже было трудно представить такое, стала вспоминать самых больших лоботрясов и хулиганов из своей первой школы, но все они знали алфавит. Мозги мои начали плавиться, и я, сказав, что в нашем  почти столько же - 33, но я все знаю, сменила тему. Позже, когда я уже работала на Текстильном комбинате, в женском общежитии моей фабрики было всего две комнаты с девушками не узбечками. В нашей четырехместной каморке попеременно жили русские, татарки и одна армянка, узбечек к нам не подселяли, равно как и не узбечек к ним. Мне тогда было это непонятно. Общаясь с девушками из местных сел, я узнала, что они почти не учились (и это в хваленое советское время, когда начальное образование было обязательным для всех, и в отчетах охватывало сто процентов населения!). Их трудовое воспитание практически не прекращалось: сначала на посадке, потом на прополке, потом на сборе урожая, а хлопок вообще никогда не заканчивался. Однажды мы ездили на субботник подбирать это белое золото (после машинной уборки оставалась еще примерно одна треть хлопка на кустах, ручной сбор этих остатков назывался подборкой). Нескончаемые поля! Таких масштабов полей я нигде больше не видела, даже хлебные поля на Кубани были значительно меньше.
       Во время знакомства с попутчиками, меня кто-то спросил, где же моя мама. Она просто была у бабушки, а из меня вырвалось, что у меня нет мамы, после чего я почти навзрыд расплакалась. И я не претворялась! Мне и правда стало очень горько, и не хватало воздуха. Горько от того, что родители не помогают мне понимать эту жизнь, встраиваться в нее нужным для общества человеком и, по большей части, делать то, чего бы мне хотелось. Да и понять, чего бы мне хотелось, было очень трудно, потому что родителям было на это совершенно плевать, главное, я всегда должна была чему-то соответствовать, а я никогда не могла понять чему.  Я уже видела разницу между окружающей меня действительностью и тем, что об этой действительности заявляет советская власть. Меня воспитывали одними запретами и руганью за уже совершенные мной поступки, не разъясняя, чем они плохи, как бы я ни спрашивала. Сама же почти никогда не понимала. И даже теперь, перед тем, как начать что-то делать, я должна сначала подготовиться к тому, что меня после сделанного дела поругают (ругает обычно Берновский Родитель – установки в нашей психике, вбетонированные в нее родительским воспитанием; другими словами, я сама себя ругаю точно так же, как ругали меня родители, придираясь к мелочам точно так же, как это делали они), и только после этого я могу что-то начать. А тогда родители наивно верили, что коммунизм совершенно спокойно не только можно, но и нужно построить, только есть «враги народа», которые все время мешают это сделать. Своей убежденностью они искажали окружающую действительность, расписывая мир черно-белыми полосами коммунистической идеологии, построенной на самом деле на специфическом обмане разных слоев населения. Каждому слою - своя лапша.  И, если я что-то делала для себя, а не для строительства коммунизма, меня наказывали, как правило, бешеным ором. Папа меня никогда не бил, мама же частенько в раннем детстве шлепала по губам то рукой, то полотенцем, но это не помогло. Я и сейчас могу ляпнуть лишнего, просто не понимая, что лишнее, а что нет. Вот так я и шла по жизни, как слепой котенок, натыкаясь то на стену, то на торчащие гвозди, то на кипяток, а то и летела куда-то вниз.
       Рыдающая «сиротка» (к слову сказать, до сих пор во время эпизодов в фильмах про детдомовскую жизнь у меня сжимается сердце и на глаза накатываются слезы, как будто я выросла без родителей) оживила весь вагон. Пронеслась весть о том, что надо найти девушке работу с общежитием. Стали поступать рекомендации. Первую мной принятую я не помню, потом была типография. Когда я туда пришла, мне сказали, что ждут выпускников из их училища, чтобы я приходила осенью. Третьим был текстильный комбинат. Меня брали, но надо было выписаться из родного города, и даже поселили в гостевое общежитие на ночь. Белье там, видимо, меняли не после каждого гостя, но все лучше предыдущей бессонной ночи на вокзале. В Ташкент я приехала в полночь, сначала сидела в зале ожидания, где ко мне периодически подсаживался местный парень и что-то говорил на ухо. Когда освобождалось одно место между сидящими на скамейках людьми, я туда пересаживалась, парень сидел и ждал, когда кто-то из моих соседей встанет и уйдет, и опять садился рядом. К утру ожидающих стало намного меньше, и я уже бегала от этого парня не только по вокзалу, но и по подземным переходам между железнодорожными путями. Периодически удавалось посидеть, когда он терял меня из виду. Улизнула я от него и на автобус, чтобы к восьми утра отправиться по адресам, данным мне сердобольными попутчиками в поезде.
       Переночевав в гостевом общежитии, я поехала в кассы около вокзала. Очереди были примерно по сто человек в каждую, я встала, думая, что на худой конец, можно снова переночевать там же. Ко мне подошла молодая женщина и предложила билет до Москвы (в то время только авиабилеты были именными, а на поезд – как сейчас на электричку). Пришлось немного переплатить, зато из Москвы до дома всегда уедешь. Господь (или кто?) всегда меня хранил! История с потолком – это тоже Он.
       Добравшись до дома, я сразу отдала паспорт на выписку и купила билеты до Ташкента на нужное число. Приехали мама и сестра, вернулся из турпохода вскруживший мне голову молодой человек, встретилась давняя знакомая, с которой мы вместе первый мой раз ездили поступать в Москву; она уже окончила второй курс Института стали и сплавов, и была у родителей на каникулах. Все они позже провожали меня в аэропорту, а мой парень даже не попытался меня остановить какими-нибудь предложениями. Оказалось, в этом походе он сошелся с одной девушкой, одинокой матерью, на которой впоследствии и женился. Прощание со всеми было не таким трагичным, как с папой, а наоборот, довольно веселым.
       Ташкентский текстильный комбинат состоял из множества фабрик. На одной пряли нитки из хлопка, на другой ткали полотно, и еще было много непонятных мне зданий, я же работала на отделочной фабрике, где красили и стандартизировали хлопчатобумажную ткань. Моя машина была примерно двадцать метров в длину, вначале которой водяной пар поступал снизу на ткань, чтобы она легко тянулась для придания ей стандартной ширины. В середине машины крутились три цилиндра длиной в два метра и диаметром больше пятидесяти сантиметров, которые тоже нагревались паром, проглаживая проходящую между ними ткань с двух сторон. И это все при том, что температура воздуха в Ташкенте почти весь год днем была около сорока градусов Цельсия. Все окна, которые располагались на потолке, были всегда открыты, но это помогало только ночью, когда температура падала до двадцати пяти градусов, тогда было свежо. Спасали какие-то вертикально прикрепленные к столбам вентиляционные сооружения (столетней давности из почерневших от времени досок), из которых дул, казалось, ледяной воздух. Их отверстия располагались чуть выше моего роста, что позволяло встать непосредственно под ними, и тогда можно было не только отдышаться, но и охладить все тело, а также мокрую от пота одежду, которая еще некоторое время была приятно прохладной.
        В цеху стояло три таких грохочущих машины рядом, остальные были поновей, и даже были почти бесшумные японские машины, но они не проглаживали, зато пропитывали нужными аппретами ткань. Моя работа заключалась не только в сшивании (на высокой с колесиками тяжеленной швейной машинке с ножным приводом; когда однажды мой указательный палец попал под лапку, оторвало от кости не только четверть ногтя, но и всю мякоть под ним; заживало долго) концов двух тележек с тканью, но и в хождении вокруг машины в течение смены и исправлении косяков, которые машина 19 века с завидным постоянством делала. В конце смены надо было почистить машину - за восемь часов на ее неподвижные детали садилась хлопковая пыль высотой сантиметров шесть. Видимо, в моей груди тоже что-то оседало. Помню, в первый дней после смены в туалете я пыталась высморкать то, что скопилось, но оно не высмаркивалось, я сильнее дула, было больновато. Одна неравнодушная женщина (спасибо ей), сказала, что так не надо делать, я так нос испорчу. Не знаю, что она там имела в виду, но, действительно, когда я побывала на свежем воздухе, все постепенно отслоилось и безболезненно вылетело через нос. Алгоритм очищения дыхательных путей был найден.
       Сидеть было негде, кроме как за столом какой-то счетчицы, которая работала только днем, а я в три смены: неделю во вторую смену, неделю в первую, неделю в ночь. В первую и вторую смену работали все три машинистки, а ночью только одна, зато можно было работать на двух машинах, несколько раз я работала даже на трех, чтобы раньше уйти утром, а так же чтобы догнать план, если не выполнялся. За выработку свыше плана платили вдвойне.  Днем же машины, почему-то, шли очень плохо, требовали непрерывного внимания сразу везде, рвали ткань, заворачивали ее в цепь и вокруг каландров (вышеупомянутых цилиндров), приходилось останавливать машину, порой очень часто и надолго. За год и три месяца слева от меня сменилось несчетное количество машинисток, справа все это время работали две подвижницы без ночных смен. Одной была молодая замужняя русская женщина с пятилетней дочкой, у которой я побывала в гостях и узнала, что там, за этими вездесущими глиняными высокими заборами, бывает. А было там почти все то, что было в обычном дворе на Кубани, где жила моя бабушка. Только сплошными заборами там свою жизнь никто не огораживал. Женщина же эта выросла в Ташкенте, другого обустройства быта не знала и была по жизни веселой оптимисткой.
       Второй была пожилая очень больная женщина, тоже не узбечка. Она частенько ела на ходу грецкие орехи от давления, а ноги ее выглядели как надутые подушки. Разговаривать друг с другом мы могли только в столовой, где нас раз в смену бесплатно кормили. В цеху можно было только крикнуть что-то собеседнику в ухо – от грохочущих машин было очень шумно, даже криком разговаривать на расстоянии вытянутой руки было невозможно. И все же именно общение с этой женщиной изменило мои намерения. Почему-то именно ей, по моему мнению, никакой Тагор был не нужен. Ни в красивом переводе, ни в построчном. И веселой оптимистке он незачем, и молодым узбечкам, вырвавшимся из сельского рабства и попавшим в городское. Постепенно, перебирая в голове знакомых и незнакомых мне людей, я пришла к выводу, что он никому не нужен. Но учиться то я хотела, а еще больше я хотела вырваться из того ада, в который попала. В школе я очень любила химию, и она мне легко давалась. Решила поступать на химический факультет в Ленинграде, поскольку я уже раньше очертила круг «своих» городов, а Москва (часто бывая там с туристами, я поняла, что это не моё место) исключалась, Ташкент тоже изучен и отвергнут.
       За три года, прошедшие со дня окончания школы, мне казалось, я все забыла, поступать в ВУЗ обычным путем даже в мыслях не было. В то время существовало при некоторых ВУЗах подготовительное отделение, или рабфак (рабочий факультет), именно для тех, кто работал и подзабыл школьную программу. В Ленинградском государственном университете оно было, но необходимо было направление от предприятия, на котором работаешь. Не хочу даже вспоминать, какими неимоверными усилиями, хитростями и настойчивостью было получено это направление от Ташкентского текстильного комбината. Помнятся только слова уже подписывающей документ женщины: «Ну, может, после учебы ты вернешься в аппретный цех инженером-химиком».
       Зато время учебы на рабфаке оказалось в моей жизни самым замечательным, светлым, продуктивным, веселым, познавательным и счастливым.
       Занимались мы по схеме университета – лекции и семинары, а программа была немного сложнее школьной. Я училась с остервенением, не пропуская, не только свои занятия, но и посещая какие-то (уже не помню) лекции в городском лектории. Что-то про Индию брала в библиотеке восточного факультета, поскольку нам выдали единый читательский билет ЛГУ. Выпускала юмористическую газету Оксиран (ничем не примечательное химическое вещество; такое название газеты было выбрано просто из-за созвучия с другим словом), в которой было одно стихотворение и одна статья про нашу группу химиков, и вывешивала в нашей аудитории. Кстати сказать, были еще группы геологов, математиков, физиков, биологов и еще несколько, включая группу восточного факультета, что меня нисколько не цепляло, даже желания познакомиться с кем-нибудь из них у меня не возникало. Умерла, так умерла, что называется, мечта.
       На конкурсе перевода с английского языка стихотворения Лонгфелло «Лук и стрелы» среди неязыковых факультетов (факультетов, на которых изучают не язык, а что-то другое, химию, например, или математику) я получила сборник его стихов за лучший перевод. Думаю, что я могла быть и одна на этом конкурсе. Технически все происходило так: преподаватель английского языка спросила, кто хочет участвовать, выдала мне стихотворение, забрала мой перевод, а через какое-то время принесла награду. Даже, если  и одна, переводить было чрезвычайно интересно! Еще в родном городе бывший мой одноклассник Олег Ф.(который в школе все время кого-нибудь рисовал, а сейчас довольно известный в Москве художник), живший в доме напротив, познакомил меня с местным поэтом, чтобы он научил меня стихосложению. После десятиминутного изложения азов, обучение состояло в том, что я приносила свое стихотворение, а он показывал ошибки. Во время третьей нашей встречи, взыграла плоть немолодого седого человека, и я навсегда убежала, но все же знаний, полученных от него, мне вполне хватало, чтобы писать грамотные по форме стихи. Со стихом Лонгфелло, состоящим всего из двух строф, я возилась несколько дней. Смысл стихотворения, написанный русскими словами, никак не умещался в размерность стиха. Впоследствии, мне случалось переводить еще с хорватского, а так же пробовать перестроить уже переведенные стихи Тагора, везде была одна и та же проблема: русские слова намного длиннее и не умещаются в стихотворный размер первоисточника. А этот размер передает и характер, и состояние автора: радость, грусть, сожаление, обреченность, насмехательство и так далее. Автору перевода приходится выстраивать свою размерность по своему психическому состоянию, поэтому, когда мы читаем Шекспира в переводе Пастернака, от Шекспира там остались разве что последовательность событий и имена персонажей, а вся гамма чувств и акцентов - от Пастернака.
       Благодаря моей бытности профоргом группы и еще каким-то оздоровительным сектором в профбюро факультета, все желающие из нашей группы дважды заезжали в профилакторий (то ли бесплатно, то ли почти даром, не помню). Это было раздолье с трехразовым питанием в определенных, но вполне доступных столовках университета по талонам, кислородным коктейлем по вечерам и прочей развлекательной, если не оздоравливающей лабудой. Профилак находился в центре города, что давало возможность просыпаться не в шесть утра, а в восемь, после учебы бродить по изумительному городу, тусить подольше в кафешках, посещать выставки, кино и театры – для всего было больше времени. Живя в общежитии Петергофа, можно было и не успеть на последнюю электричку. Хотя в Петергофской жизни тоже была своя колоритность. Мы устраивали какие-то карнавалы с бухты-барахты, катались на санках в Нижнем парке и на картонках с горы, зачем-то насыпанной перед нынешней десяткой. До упаду смеялись на своих КВНах, участвовали в песенном фестивале подготовительного отделения с песней собственного производства и своей же театральной постановкой. Излазали вдоль и поперек не только Нижний парк, Сергиевку, берег залива, Александрию, но и ближайшие лесные массивы, в которых зародилось мое неугасаемое пристрастие к праздничным шашлыкам. Одноразовые шампуры мы делали из ивовых веток, сдирая с них молодую кору и заостряя ножом тонкий конец. Они обалденно пахли!
       Однажды вместе с деканом всё подготовительное отделение шло пешком вдоль железной дороги до Стрельны. Я и тогда не совсем понимала, зачем; и сейчас не понимаю, но сейчас тоже так ходят, я слышала. Просто было очень увлекательно долго идти огромной толпой к какой-то цели. Многие не выдерживали, и при очередном приближении к городскому транспорту или железнодорожной станции, сваливали домой. Дошли только самые стойкие – человек тридцать. Я, как всегда, все фотографировала. Позже декану вручила его портрет, который очень хорошо получился во всех смыслах. Во время выпускных экзаменов, которые одновременно являлись вступительными на химический факультет, декан меня своеобразно отблагодарил.
       Математику и сочинение я уже написала на «отлично», шел экзамен по физике. Несмотря на то, что школьная физика для меня была простой и понятной, получив билет, на меня нашло такое отупение, что я никак не могла решить задачу. Декан вел физику, но не у нас, у нас на экзамене он был наблюдателем – ходил между рядами и смотрел, чтобы не списывали. Когда он понял, что я зашиваюсь, стал подсовывать мне записки с формулами (после первой, мне все равно не стало понятней). Теорию я ответила сама своему преподавателю, а за решение задачи - большая признательность декану. Поступила я на химический факультет с тремя пятерками и одной тройкой – по химии.
       По химии мне попался билет, который я хорошо знала, первый вопрос был про перегонку нефти. На листке я нарисовала ректификационную колонку, написала, какие фракции при какой температуре отгоняются, как называются и все остальное. Подсев к преподавателю, и положив листок перед ним, я почувствовала себя человеком, который двигает науку вперед, строит города, мосты, атомные станции, космические аппараты и коммунизм на всей планете. На вопрос, что можно получить из нефти, я, на манер Шарикова из «Собачьего сердца» (о Булгакове я еще и не слыхивала, и фильма этого еще не было, но Шариковы были всегда) ответила: «Да, все можно!», и хотела назвать всего четыре или пять (не помню) фракций первичной нефтяной перегонки. Преподаватель меня остановил, поставил «тройку» и не дал оправдаться.
       Это был второй случай угасания моей глупой веры в то, что человек звучит гордо, что он все может и свернуть горы, и реки вспять пустить, и что все в его руках, а главное в то, что это все надо делать.
       Впервые же это случилось, когда я поздно выходила из здания подготовительного отделения (где когда-то располагались высшие женские Бестужевские курсы), и столкнулась с куратором нашей группы Людмилой (к своему стыду, не помню отчество, поэтому буду называть ее куратором, а по сути это был классный руководитель) Галициной. Она прямой потомок знаменитого рода. Не помню, с чего начался наш разговор, но когда я произнесла свою высокопарную фразу, она красноречиво замолчала и так на меня посмотрела, с таким горем на лице и одновременно с такой жалостью ко мне, что я сразу поняла, что делаю что-то бесчеловечное. Поняла, почему она преподает почти в школе, а не в университете, поняла, какой я дурой была, когда сгоношила всех съездить к ней домой и поздравить ее с днем рождения без предупреждения. Потомки знаменитых фамилий часто объявлялись врагами народа не потому, что кому-то вредили, а потому что некоторые тупые и жадные представители советской власти завидовали им во всем и боялись их здравого, понимающего, что происходит, ума. Представляю, как было нашему куратору неловко за однокомнатную квартиру, где ей приходилось жить со взрослым сыном (половину единственной комнаты занимал старый рояль, на котором ее сын подыграл нам, когда мы исполняли известную песню с переделанным поздравительным текстом), за бедность, за растрепанные по-домашнему волосы. В тот раз она спокойно попросила нас больше так не делать. А на первом курсе она пришла к нам в общежитие. Это уже не входило в ее обязанность, поскольку куратором она у нас уже не была – на химическом факультете были только кураторы курсов, которых я и не знала вовсе. До сих пор тешу себя надеждой, что она просто хотела нас увидеть.