Свидетель I Незваный гость I Часть 2

Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых  Алексей и Катя пытались жить как обычно, без оглядок на произошедшее, без волнений и тревог. Но после того недоеденного и кем-то надкусанного за полночь коржика, спокойная Жизнь, растворилась, как сахар в холодном чае. Она стала немного другой, беспокойной... Коржик все эти дни так и лежал на столе. Они не решались его выбросить или даже прикоснуться к пакету. Он стал центром их вселенной, тёмным солнцем на фоне белой, блестящей лаком кухне. Катя, движимая инстинктом, который был древнее страха, начала оставлять рядом с пакетом маленькие дары. Щепотку сахара на блюдце. Крошечную печеньку. Каплю мёда на кусочке хлеба. И каждое утро подношения... исчезали. Блюдце вылизывалось до бдеска, хлеб исчезал, оставляя лишь жирное пятно на столе.
В первые дни Алексей посмеивался над Катей. На третий – замолчал, задумался. На четвертый день - купил в магазине новую пачку печенья и сам положил одно на зеленоватую салфетку, перед уходом из кухни.
Они почти не разговаривали об этом. Разговоры только теребили Душу, сковывали страхом и возвращали в ту ночь. Молчаливое ожидание чего-то... казалось им безопаснее.
Но атмосфера в квартира, конечно же, менялась. Постепенно, по чуть-чуть, почти незаметно. Вечером, когда они сидели в гостиной, из кухни доносился тихий, едва уловимый звук - будто по столу быстро-быстро перебирали крошечными коготками. Иногда по ночам Алексей, лежа с открытыми глазами, чувствовал чье-то, присутствие на краю кровати, как если бы там устроилась небольшая кошка. Но у них не было кошки, они и не думали заводить животных. Однажды Катя, открыв утром шкаф с крупами, нашла на пакете с овсянкой влажный, мелкозубый след, похожий на тот, что был на коржике. Небольшие  надкусы, мелкими зубами... Она тут же просто закрыла дверцу и больше не варила овсянку.
Страх перестал быть острым, паническим. Он был хроническим. Фоновым. Как лёгкая, но неизлечимая болезнь. Они привыкли вздрагивать от шорохов и спать при свете ночника в прихожей. Но всё изменилось в пятницу.
Катя вернулась с работы раньше обычного. В прихожей её встретил знакомый, тяжёлый запах - запах старой пыли, влажной земли и чего-то сладковато-гнилостного. Он висел в воздухе густым и неподвижным облаком. Она прошла на кухню, чтобы открыть окно. И тут ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди.
Пакет с остатками коржа лежал не на столе. Он лежал на полу, возле мусорного ведра. Замок-зиппер был расстёгнут. А сам коржик… его почти не осталось. Лишь несколько обломков, тщательно обглоданных, и лужица той самой мутной, липкой жидкости на кафеле.
Но это было не самое страшное. Рядом с пакетом, на светлом полу, отпечатался след. Не человеческий. Не мышиный. Он был размером с ладонь Кати, с четырьмя длинными, тонкими пальцами, с  острыми, царапающими точками, и пятой конечностью, как большой палец. След был влажным, липким, будто его оставило что-то, только что вылезшее из густой слизи.
Катя отпрянула, прислонившись к холодильнику. Дыхание перехватило, в животе кто-то резанул острием лезвия. Оно появилось, оно вышло. Оно не просто было здесь, оно ощупывало пространство. Оно сползло со стола. В этот момент скрипнула дверь в прихожей. Алексей.
- Кать, я дома! - его голос прозвучал неестественно бодро. Он пытался держаться, играть спокойствие...  Он зашёл на кухню, и остолбенел. Бодрость  сползла с него, как маска с клоуна после после последнего выхода на манеж, когда погас свет и смеяться уже некому...  Они молча смотрели на след. Потом друг на друга. В глазах Кати стоял немой вопрос: «Что теперь?». В глазах Алексея вспыхнуло что-то новое - не страх, а ярость, гнев. Бессильная, отчаянная ярость против невидимого, против абсурда.
- Всё, - хрипло проитзнес он. - Всё. Хватит.
Он схватил веник и совок, грубо и быстро сгрёб в него остатки коржика и разорванный пакет. Не глядя на слизистый след высыпал всё в мусорное ведро, затем завязал пакет на узел.
- Что ты делаешь? - прошептала Катя. - Ты же сказал сам…
- Я всё сказал! - крикнул он, и от его крика по стеклам на кухне будто пробежала дрожь. – Хватит, я устал! Это наш дом! Наш! Мы не будем больше кормить какую-то… тварь!  Он схватил мусорный пакет и понёс его к входной двери, чтобы выбросить  в мусоропровод... Катя осталась стоять на кухне, глядя на тот влажный, чёткий след. Он будто пульсировал на полу. И в тишине, которая повисла после ухода Алексея, она услышала новый звук. Не шорох. Не скрежет.  А тихое, прерывистое, обиженное сопение. Оно доносилось из-за холодильника. Там, в узкой щели между стеной и техникой, спряталась кромешная тьма.
Катя замерла, дыхание перехватило... Кровь застыла в жилах. Холодильник был тяжёлый, массивный. Его не двигали годами. Он словно врос в стену и пол...  Но теперь из-под него, будто из черной дыры, вытягивалась тень. Но тень не от света или солнечныз лучей - а плотная, возникшая ниоткуда, сама по себе -  густая и тяжелая...  Похожая на мрак осенней ночи. Она растеклась по полу, коснулась следа, и след… начал бледнеть,  тень слизнула его, впитывала в себя.
Вдруг дверь с грохотом открылась. Катя вздрогнула и издала звук, похожий на сдавленный всхлип – это был не крик, а жалкая попытка не закричать...  Алексей вернулся, красный, запыхавшийся.
- Все, я выбросил! - объявил он. - И чёрт с ним! Пусть теперь ищет еду на свалке, на помойке!
Он еще не видел тени, ползущей по полу в сторону холодильника. Тень, почуяв его, мгновенно рванула назад, под холодильник, став просто сгустком, скоплением темноты.
- Леша, - голос Кати был беззвучным, едва слышным шёпотом. Она указывала пальцем на пол, где пару секунд назад был след. Теперь от него оставалось лишь едва заметное, высыхающее пятно.
Он бросил взгляд на пол.  Ярость в нём схлынула, сменившись леденящим страхом и ужасом. Ему стало ясно, что оно не просто принимало подношения, грызло их коржи. Оно охраняло их, стирая улики. Вечером они сидели, поджав ноги на диване. На кухне горел свет. Ритуал подношения был нарушен. Разорвано хрупкое перемирие.
- Давай уедем куда -нибудь, - предложила Катя. - На неделю. В отпуск. Может, оно… уйдёт, исчезнет?
- А если не уйдёт? - глядя в пустоту спросил Алексей. - Если мы вернёмся, и оно будет ждать нас здесь, голодное и злое? Что тогда?
Они замолчали. Мысль о возвращении в этот дом после отъезда была почти так же страшна, как мысль остаться.
Ночью Алексей проснулся от знакомого чувства и оттого ещё более мерзкого. То самое присутствие на краю кровати. Но теперь оно было тяжелее. Насыщеннее. Он лежал, не двигаясь, сквозь прищуренные ресницы пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Страх парализовал все тело. И все же он увидел.
На полу, в полосе света от уличного фонаря, сидела… фигурка. Она была не выше кошки, но силуэт был гуманоидным, худым, с непропорционально длинными руками. Голова большая, бесформенная. И она не смотрела на него. Она сидела спиной к кровати, сгорбившись, и её острые плечи вздрагивали в такт тихим, всхлипывающим звукам.  Он плакал. Или смеялся. Или чавкал.
Алексей почувствовал, как по щеке ползёт что-то влажное. Он боялся пошевелить головой....  На тумбочке, рядом с его телефоном, лежал небольшой, аккуратно обглоданный огрызок. От их коржика. Последний кусочек.
Существо на полу вздрогнуло, почувствовав его пробуждение. Оно медленно, с нечеловеческой плавностью, повернуло голову в сторону Алексея.
Но Алексей не увидел лица. Он увидел лишь тёмную впадину, заполненную более густым мраком, и в этой впадине - слабое, тусклое мерцание, как у далёкой, умирающей звезды. Там кружилась бесконечная, ненасытная и обидчивая жадность. Алексей зажмурился, молясь, чтобы это был сон.
Утром огрызка на тумбочке не было. Но на простыне, рядом с его рукой, лежала липкая, сладкая крошка. Остатки коржика. А из-под закрытой двери на кухню тянуло могильным запахом, с тяжелым привкусом тления и старого мёда.
Существо обиделось. Но оно не ушло. Теперь оно показывало им, что может находиться не только на кухне. Оно могло быть где угодно. Везде.  Контракт был расторгнут. Теперь начиналась настоящая игра. Но Катя и Алексей еще не знали её правил.