Рильке. Пять стихотворений, ч. 3. Новая редакция

Мальчик
(Der Knabe, 1903)

Я быть хочу таким же, как они,
что скачут на конях сквозь тьму ночную
с огнями; вьются гривы, словно струи,
готовые сорваться на ветру.
Как флаг большой, что впереди на лодке,
хочу стоять, запахнутый плащом.
Весь в тёмном, только в шлеме золотом,
что светится тревожно. А за мной
десяток воинов, сокрытых тьмой,
в таких же дивных шлемах, как и мой:
то чёрный он, то золотом горит.
А тот – с трубой, с сияньем в унисон,
пространство расширяя, всё трубит
и чёрным одиночеством дарит;
мы сквозь него проносимся, как сон.
За нами вслед склоняются дома
и улицы свиваются пугливо,
и площадь покоряется сама,
и наши кони мчатся, словно ливень.


* * *

(„Ich lie; meinen Engel lange nicht los“, 1898)

Я Ангела долго в руках держал,
ему не нравилось это, наверно;
он похудел, а я возмужал
и вдруг однажды стал милосердьем,
а он дрожащей мольбою стал.

Тогда его небо ему отдал я,
а он на прощанье взмахнул крылом;
учился я жить, он осваивал дали,
и каждый друг другу стал близко знаком…

Теперь мой Ангел меня не хранит,
он может свободно крылья расправить,
звёзд тишину расколоть и восславить,
поскольку в ночи одинокой в зенит
я не тяну боязливые длани –
теперь мой Ангел меня не хранит.


Пророк
(Ein Prophet, 1907)

Широко раскрыты от прозрений,
светлые от зарева судилищ,
жар которых для него безвреден, –
вот глаза его. И наступает время
оное, когда уже созрели
те слова, которых ищут;

не его (щадяще бесполезны,
не способны ход судеб исправить),
но другие: жёстки, как железо;
как вулкан он должен их расплавить,

чтобы извержением словесным
проклинать… и снова… и не раз;
а его чело, равно как песье,
хочет взять и передать наказ,

что у Бога на челе запечатлён:
Этот, Этот – все Его узнают,
кто последует великим знакам,
указующим: Он разъярён.


Смерть поэта
(Der Tod des Dichters, 1906)

Лежит. Застывшее его лицо
белеет на подушках отрешённо;
теперь и мир, и знание об оном
исчезли из бесчувственного лона,
вернувшись в дней привычное кольцо.

Кто наблюдал его живым, не знал,
насколько он един был с миром этим:
и воды, и луга, и небо, и рассветы
с любовью зоркий взгляд его вмещал.

Его лицо Вселенную являет,
которая ещё следит за ним,
страх за него едва ли уловим –
он с тонким запахом плода, что вянет
оставленным на воздухе, сравним.


* * *

(„Komm du, du letzter, den ich anerkenne“ * , Dezember 1926)

Приди, последняя, тебя я признаю,
боль безнадёжная в безвольном теле:
как в духе я горел, смотри, в тебе горю;
так древесина тлеет еле-еле,
чтоб согласиться, наконец, с огнём,
и пламенем объят, сгораю я в тебе.
Моё смирение вопит в аду твоём,
в неравной побеждённое борьбе.
Весь чистый, не подвластный ничему,
я над страданьем таю смутной глыбой,
уверенный, что суетливый выбор
не нужен больше сердцу моему.
Я всё ещё, неузнанный, горю?
Воспоминаний возвращать не нужно.
О жизнь… о жизнь: ты бытие снаружи.
Никто не знает истину мою.
_____________________________
* Последняя запись в блокноте