Редуты. Адам Нарушевич

РЕДУТЫ
(Сатира)

Адам Нарушевич

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Адам Нарушевич (1733-1796) - польский поэт, историк, епископ, один из крупнейших представителей польского Просвещения. "Редуты" (ок. 1779) - его самая известная сатира, написанная тринадцатисложником в традиции Буало и Кантемира. Произведение обличает нравственное разложение польской шляхты накануне разделов Речи Посполитой.

Сатира создана в трагический для Польши период: через семь лет после Первого раздела (1772), когда страна потеряла треть территории. Нарушевич, придворный историограф короля Станислава Августа Понятовского, видел в моральном упадке элиты главную причину национальной катастрофы. "Редуты" - не просто осмеяние пороков, но диагноз умирающего государства.

Редут - маскарадный бал, популярное развлечение аристократии XVIII века. У Нарушевича это метафора всеобщего притворства: вся Варшава носит маски, скрывая истинное лицо.

Перевод выполнен александрийским стихом (шестистопный ямб с парной рифмовкой и цезурой после третьей стопы) - русским эквивалентом польского тринадцатисложника, традиционного размера классицистической сатиры от Кантемира до Сумарокова.

Текст сохраняет реалии XVIII века, включая характерные для эпохи этнические и сословные стереотипы (упоминания евреев, татар, крестьян). Они являются неотъемлемой частью исторического документа и не отражают позицию переводчика.


КРАТКИЙ СЛОВАРЬ

РЕАЛИИ ЭПОХИ

Мясопуст - карнавал перед Великим постом (польск. miesopust)
Редут - публичный маскарадный бал с масками
Ксендз - католический священник
Лях - поляк (архаичное, в данном контексте - с оттенком иронии)
Сеймик - местное дворянское собрание
Шеляг - мелкая монета

МИФОЛОГИЯ И ТЕАТР

Цирцея - волшебница из "Одиссеи" Гомера, превращавшая людей в свиней
Панталон - персонаж комедии дель арте: скупой старик-венецианец
Арлекин - персонаж комедии дель арте: ловкач в пестром костюме

ЦЕРКОВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Oculi (лат. "Очи мои") - третье воскресенье Великого поста, начинающееся словами псалма "Oculi mei semper ad Dominum" ("Очи мои всегда к Господу")

ИСТОРИЧЕСКИЕ ТОПОНИМЫ

Хотин (1621), Жванец (1653) - крепости, где поляки героически отбивали турецко-татарские нашествия
Ратуша - здание городского самоуправления

КАРТОЧНЫЕ ИГРЫ

Фараон - банковая игра, символ разорения (отсюда "король Фараон" - хозяин игорного дома)
Квиндечи (quindici, ит. "пятнадцать") - игра на очки
Трисет (tresette, ит.) - итальянская игра на взятки
Ломбер (l'hombre, исп. "человек") - испанская игра втроем
Бассет (bassette, фр.) - французская банковая игра

ИМЕНА

Памфил - имя жадного раба из римских комедий, ставшее нарицательным для обозначения корыстных слуг
Валек (уменьш. от Валентий) - условное имя собеседника, типичное для сатирического диалога XVIII века
Пафнутий - вымышленное имя проповедника (от греч. Paphnutios - "принадлежащий Богу")


---
Перевод поэтический с польского языка на русский язык выполнил Даниил Лазько:

Редуты
(Сатира)

Адам Нарушевич.

Минул уж мясопуст, и, кончив дни забавы,
Закрыли ксендзы лавки для Божией славы;
Селедка лишь да треска зовут теперь к посту.
Что ж? Разве и в посту мы видим суету?!
О ужас! Месть и грех! Соблазн неодолимый!
Громи, отец Пафнутий, с амвона, одержимый!
Личин по городу такое наводненье,
Что трети жителей не сыщешь, без сомненья,
В развратной сей Варшаве. Куда ни кинешь взор -
Чужое все лицо, и маска, и узор.
Редка та голова, что, Богу подражая,
Свой облик бережет, личиной не играя,
И, званью своему, природе и годам
Верна, не прячется по шутовским углам.

Там нищий в золотых шелках, как принц, ступает,
Глупец, надев очки, Сократа поучает.
Тут бабы на конях, мужчины - словно бабы:
Нет сердца, чести нет, и руки делом слабы.
В безумных Панталонов сменились старики,
А в юных арлекинах - лишь лисьи хвосты.
На лицах пастырей - от Бахуса румянец,
Носы как виноград, а брюхо - словно ранец.
Здесь легкомыслие, гордыня и корысть
Дают свой вечный бал, чтоб души перегрызть.
Танцует лях, увы, на ножке на одной,
Подыгрывает лад ему чужак родной.
Мир перевернут весь, иль люди в нем вверх дном?
Мы станем, вижу я, совсем иным скотом.

Не нужно нам искать Цирцею у Гомера,
Что превращала в вепря иль в дикого пантеру.
Коль хочешь посмотреть зверинец без прикрас -
Ступай-ка в ратуши и в кельи в тот же час,
В суды, в присутствия, где знатные персоны,
Где шапки соболя и пышные фасоны.
Увидишь диво там; пади, смиряя плоть:
"Вол, ослик и свинья! Хвалим тебя, Господь!"

Смеешься, Валек мой? И, слушая, гадаешь:
Уж не сошел ли я с ума, как полагаешь?
Иль мозг мой разогрет кувшином допьяна?
Иль на носу очки, где мутная стена?
Так правду завсегда корят за укоризны:
"Он пьян!", "Он глуп!", "В нем нет ни капли дешевизны!"
Здоров я, видит Бог, и телом, и душой.
В том мой юрист клялся воскресною порой
(В день Oculi святой), когда я документ
Подделал, уловив решительный момент:
Рука моя тверда, а ум был чист и ясен.

Но, чтоб не думал ты, что труд мой здесь напрасен,
Давай-ка встанем здесь - я место обозначу,
Где сходятся пути, решая неудачу,
У замка и дворца: сюда, к дверям святынь
Редутники тесней стекаются, чем тын,
Чтоб ежеминутно, меняя сто личин,
Обманывать Творца и всех земных старшин.
Увидишь здесь всего в раскрашенном узоре:
Ханжей у алтаря, предателей - в фаворе.

Вон, глянь! В карете модной несется пан, спеша.
Две пары на день есть, одна - для кутежа.
Что за упряжь на конях! Что за сетки, шоры!
Мог бы прокормить он, не ведая разора,
Крестьян, с которых он семь шкур содрал, ей-ей,
Чтоб золотом покрыть хребты своих коней.
Сидит, как мощи в раке, в хрустальном он ларце;
Богатство и успех на барственном лице.
А вправду? Голь и шваль, надутый пустозвон,
Что в шелке прячет срам и нищенский фасон.
Отец его, скупец, что хлеб жевал с мякиной,
Оставил сыну край с богатою долиной.
Теперь же у него - поместье Голыши,
Да хутор Займы есть (отдай и не греши).
Остаток прокутил, пустил по ветру свистом:
На девок, на пиры, на лесть речам цветистым,
На фабрики затей, на свору приживал.
Зачем-то в Барселоне и в Лондоне бывал,
В Италию возил пустую голограмму,
Оттуда нам привез лишь веер да мадаму.
Исчезли денежки; осталась только спесь,
Желание блистать, хоть в нищету залезть.
Кредиторы с него готовы кожу снять.
Нет купца, нет попа, чтоб в долг ему не дать,
Кого б не вымолил, не выжал, не замучил.
Подсунут плута ли, что капитал получил
С мошенничеств лихих, с наливки или пива, -
Он тут же шлет гонца просить взаймы учтиво,
В бумажку завернув и совесть, и позор.
У трубочиста он сто талеров, как вор,
Канючит; у швейцара двенадцать взял монет,
У бабы, что крупой торгует, - лишних нет,
Но десять выпросил, слезу пустив, подлец.

А тот, что был вчера... Иль помнишь, наконец?
Его еврей тряс за рысий воротник?
Лакей тащил комод, а сводня - чайник вмиг,
Арап кольцо менял, а модные штаны
Висели на шесте, для смеха всей страны.
Портной шел мимо, злясь, и набожно вздохнул:
"Мой, кажется, кафтан на вешалке мелькнул,
Что графу шил на днях?" Хотел сорвать шестом,
Да робость верх взяла пред знатным животом.
Все, чем он ездит, ест, где спит и чем он платит -
Чужое все! Как галка, что перья в хвост прихватит
Павлиньи, и гордясь, пустой красой блестит.
А если б каждый здесь должнику мог отомстить,
Свое добро забрать: сапожник - сапоги,
Купец - сукно, а швец - кафтан, что дороги,
А итальянец - пудру с прически снять, крича,
Что мазь не плачена, - вот была б саранча!
Стоял бы он нагим, как истукан в соборе,
Посмешищем мирским в своем постыдном горе.
Один лишь есть закон спасать такие крахи
(Ведь жадность и растраты - одной породы птахи):
Мути права, дави, сдирай проценты силой,
Чужою нищетой, как золотою жилой,
Питайся. Лучше нет - ловить в воде мутной.
Вор блещет золотом, волк - пастью, вечно злой.
Опять надуешь вид, ощипанная птица,
У польских соколов украв перо, лисица!

А видишь, следом мчит вояка, Марс по виду?
Искрит, как кремень, он, не даст себя в обиду.
Слева - страх, справа - грабеж; таков его закон,
Готовится к войне, как будто он дракон.
Дал слово под горой: ни пяди не уступит,
Пока врагов в куски булатом не изрубит.
Сердитый богатырь! Непобедимый росс!
Я видел, как ворон гонял он из-под лоз,
Еврей ему с пути свернул, боясь удара.
А как рубил мечом! Капустная отара
Легла у ног его - сто срубленных голов!
Шрам от кувшина есть (знак пьяных вечеров),
Другой синяк - от клячи, что хвостом хлестнула.
В седле он - хоть куда! Икра, как жердь, свернула,
Болтается; сидит, как ворон на плетне,
Что правит боровом в навозной грязной тьме.
Мина грозная, а сердце... разве что когда
На сеймике гонять безоружных стада,
Иль саблей помахать на улице спьяна,
Пока не усмирит дозорная волна.
За родину с вином готов он голову сложить.
А почему? Да тем, что некому рубить!
Ты слышишь, маска-Марс, тревогу боевую?
Трубят рога, зовут на битву роковую!
Татарин жжет дома, насилует девиц,
Сдирает крыши хат, не зная, где граница.
Пора, седлай коня! Хватай шишак, герой!
Но ты, видать, лишь с виду гайдамак лихой.
Ты занемог; лежишь под теплой одеялой,
Иль спрятался в монахи с душонкою вялой.
В хлеву гнилом тебе милее жизнь спасать,
Чем грудью за страну монарха защищать.
Сними личину, трус! Примерь колпак бабской,
Иль чепчик, что к лицу натуре твоей рабской.
Отдай доспехи тем, сарматам диким тем,
Чьи сабли берегли границы без проблем,
Когда в порядке, в чести, сурово воспитаны,
Любовью к королю и верностью пропитаны,
Без лент и без прикрас, в кафтане простецком,
Владели мы страной в величии шляхетском
От днепровских ключей до самых до Карпат.

А это что за рать? Несметный строй солдат!
Министры короля - но короля колоды.
Фараона верный жрец, губитель всей свободы,
Несет благую весть: "Я двести тысяч душ
Убил в Варшаве днесь! Сорвал великий куш!"
Здесь вечный Хотин наш, здесь Жванец каждый день,
Где с ляхом бился турок, бросая смерти тень.
У нашей молодежи - рекрутский набор:
На карточный алтарь, на гибельный позор.
Уж перебрали всех: за гренадеров бравых
Дукаты шли сперва в баталиях кровавых;
Теперь пошли гроши, и злотый, и шеляг,
Но вербуют их всех, не замедляя шаг.
Крестьяне, торгаши, евреи и мещане -
Всех обобрали мы на этом поле брани.
И хоть казну страны пускаем мы на дым,
О податях кричим и на сеймах вопим.

Не видел никогда я зрелища такого:
Вот тот, что палкой бьет зеваку удалого,
Сгоняя мужиков с дровами на возах, -
Дворецкий Памфил-плут, внушающий всем страх.
За ним - амазонки, стройные, как ели:
Восьмерки, двойки, тройки, крали (в самом деле!),
Квиндечи и трисет, и ломбер, и бассет
Валят гурьбой, кружа в безумный менуэт.
Валеты - за лакеев, а тузы, как башни,
С эспадронами стоят, как стражи на пашне.
Король сидит на козлах, а в золоте вожжи
Два желудевых туза тянут, полны лжи.
А сзади - сброд и шваль, лакеев черный рой,
Позор, и нищета, и голод, и запой;
Утрата времени, кредита и стыда
Спешит бежать тайком из града навсегда,
В перчатках шелковых - предатели и воры,
А в бурках - подлецы, ведущие раздоры.
Итог: вся челядь та, лишенная добра,
Бежит от должников с варшавского двора.

А вот ханжа идет, монаха в рясу чмокнул,
В образок целует, а сам душой иссохнул.
Такого лицемера не сыщешь днем с огнем:
Ксендза вином поил (и часто!) за столом,
Побил проповедника, двух ведьм он утопил,
А в упырей он верит, и святость нацепил.
Народ ему почет возносит до небес.
О, если б с видом мысль имела общий вес!
Чтоб очи не к небесам, а руки - не к суме!
Он нищим подает, я слышал, в полутьме,
А двери запереть велит перед купцом.
На четках он считает проценты с хитрецом:
Десять "Отче наш", а с займа - по пятнадцать.
Бранит грехи людей, чтоб праведным казаться,
А сам за женами чужими вьется ужом.
В пятницу - сухарь, а в праздник пьет ковшом;
Под вечер - в кабаке, а утром - на обедне.

И этот, по мне, - маска, и не из последних,
Что другом быть для всех готов провозглашать.
Хвост угря в руке, что трудно удержать,
Флюгер на ветру, любитель аист летний,
То кислый, то слащавый, то первый, то последний.
Ни теплый, ни холодный; сто раз на дню иной,
Как те картины, что меняют облик свой:
Перевернешь - и вот, где борода была,
Там лысина блестит или вихра зола.
Он хвалит добродетель, чей соус жирный ест,
А завтра за другим столом - хулит окрест.
Жмет руку, в уши льет газетные нам враки,
Выщупывает тайны, как кость в зубах собаки.
Несется ветрогон из дома в дом, летя,
И дружбой мнимою сердца людей мутя.
Трясет он мнением, как старым тем закладом;
Вчера был роялист - сегодня дышит ядом.
Слова текли рекой, хвалебный гимн звучал;
Сегодня же хулит - поместья не стяжал!
Написал панегирик; надежды не сбылись -
Кричит: "Заслуги нет!" - и в Рим стремится ввысь.

О милый хамелеон! Что в коже, в одной шкуре,
Мешает черное с белым в своей натуре?
Будь лучше мне врагом открытым и прямым;
Я знать буду тебя и не считать иным.
Не сыпь мне сахар в муку с мякиной пополам:
Уж лучше честный враг, чем сладкий фимиам.
Верней клинка, что гнется, булатная сталь;
Я в яму скрытую упал - открытую не жаль.
Ступай же с Богом, маска! Другой дай место тут.

Мадам летит на бал, меняя свой маршрут.
Аббат при ней, в карете, у ног ее сидит.
В счастливой мы стране! Взгляд радостью горит.
Спасибо, нежный пол, что мы не чуем боли,
Как давит нас судьба в своей жестокой воле.
Сардонический смех сердца наши грызет:
При смерти мы смеемся, как муха, что ползет
В меду и тонет в нем. Сняв с трона страх и стыд,
Мы легкомыслием прикрыли жалкий вид,
Как будто солнца луч, пронзая облака,
Мог греть через лохмотья гнилого сюртука.
По вашей милости, мир создан был опять.
Когда в невинности, которую не взять,
У всех, у пастухов, и жены были общи,
Никто не знал беды, и не роптали рощи.
Стыд - совести укор; у нас его на грош:
Порок стал добродетелью, а правда - словно ложь.
Вы нас забавите премудрой болтовней,
Сарматский грубый ум шлифуя новизной:
Как петь манерно, как пуговицы подбирать,
На сцене как играть и роли исполнять,
Чтоб быть предателем, лентяем и плутом
Нам было не стыдно, а даже и с умом.
И к гибели страны мы чувствуем печаль,
Лишь как актер, что снял костюм и смотрит вдаль:
Сыграл чужую роль, и слезы вытер он;
Ему что Польша крах, что древний Илион.
Не слышно труб войны и меди грозной звон;
Мы пляшем, а сосед берет нас в полон.
Там - Марс, у нас - Венера; и редко где дворян
Увидишь на конях средь боевых полян.
Изнеженная плоть кареты лишь мнет пух;
Ей фартук - знаменем, корнет - ласкает слух.

Но вижу, милый друг, парад сей переждать
Нет сил. Ты напитал свой ум, пора бежать.
Ну, Валек! По коням! Домой скакать скорей,
И гречу сеять мчать... хоть к черту, но быстрей.


---


ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Переводя "Редуты", я столкнулся с вызовом: как передать польскую сатиру XVIII века так, чтобы она зазвучала по-русски, но не утратила исторического колорита?

Решением стал александрийский стих - размер, которым в России писали Кантемир ("О хулящих учения"), Сумароков ("О благородстве"), Тредиаковский. Это позволило воссоздать не просто содержание, но саму поэтику эпохи: торжественную иронию, высокий штиль в описании низких пороков, афористичность.

Нарушевич обличал современников через маску Горация и Ювенала. Я стремился, чтобы русский читатель услышал в моем переводе не польского поэта, говорящего по-русски, а голос самой эпохи Просвещения - от Варшавы до Петербурга.

"Редуты" актуальны и сегодня. Маски сменили форму, но суть осталась: мы по-прежнему живем в мире, где "порок стал добродетелью, а правда - словно ложь". Сатира Нарушевича - зеркало не только погибающей Речи Посполитой, но любого общества, утратившего совесть.


---
Оригинал:
(польский текст приведён в упрощённой записи без диакритических знаков для удобства веб-отображения)

Reduty
Autor: ADAM NARUSZEWICZ

Minal stary miesopust, minely ostatki,
Pozamykac kazali ksieza miesne jatki;
Sledzie tylko a stokfisz wzywa do pokuty.
Coz to? czy sie i w poscie nie koncza reduty?!
Groza, zemsta, zgorszenie, grzech nieodpuszczony!
Wolaj, ojcze Pafnucy, co gardla z ambony.
Pelno masek po miescie, ze zaledwo prawie
Trzecia czesc w balamutnej nie chodzi Warszawie.
Gdzie stapisz, to twarz obca; rzadki czlowiek, coby
Rodowitej maszkar; nie ukrywal doby;
A w czym stan, przyrodzenie i wiek jego placi,
Wyrytej tworcza reka trzymal sie postaci.
Chudoba sie w przepysznych zlotoglowach pisze,
Glupcom sie filozofskie z brody biela wisze.
Bialki siedza na koniach, a co chlop, to baba:
Serca pasz, statku malo, mysl i reka slaba.
Starcy sie przedzierzgneli w dzikie Pantalony,
Z mlokosow arlekini z lisiemi ogony.
Na ksiezach Bachusowe porosly jagody,
Nosy jak winogrady, brzuchy gdyby klody.
Plochos, duma, interes bal tu wieczny daja;
Skacze Polak na jednej nodze, obcy graja.
Owo swiat sie przewrocil, czy tez ludzie na niem:
Jak widze, wkrotce innym stworzeniem sie staniem.

Nie trzeba szukac Cyrcy w bajecznym Homerze,
Co twarz rozumna w nieme zamieniala zwierze.
Chcesz widziec pelne zwierza roznego obory,
Przebiez nasze ratusze, pobozne klasztory,
Odwiedz izby sadowe, przedniejsze urzedy;
Pod czapki sobolemi i pod rewerendy
Ujrzysz dziwy; a wolaj, padszy na kolana:
Woly, osly i wszystko bydlo, chwalcie Pana!

Smiejesz sie, mily Walku, i slyszac te mowy,
Myslisz pono, ze mi sie kreci wposrod glowy
Mozg zagrzany konewka, lub zem filut stary,
Ciarlatanskie wdzial sobie na nos okulary?
Tak-ci to prawde laja za ostre zaczepki:
Upil sie, czy mu w glowie nie dostaje klepki?
Zdrowym jest, dzieki niebu, na duszy i ciele.
Przyznal to moj jurysta w Oculi niedziele,
Gdym falszowal dokument; ze reke od drazczki
Mam wolna do skrobania, a leb od goraczki.
Ba! owszem, i na dowod oczywisty, ze cie
Nie ludze, staniem oto na bliskim tu trecie,
Gdzie sie rozne ulice krzyzujac, prowadza
Do zamku i do fary: bo tu sie gromadza
Najliczniej redutnicy, aby w kazdej chwili
Boga, krola, przyjaciol obluda zwodzili.
Obaczyc tam najwiecej w barwianym pozorze,
Hipokrytow w kosciele, a zdrajcow na dworze.

Owuz masz! Jedzie w modnej jegomosc karocy.
Ma pare takich na dzien, a jedna do nocy.
Co za przepych na koniach! co za szor i siatki!
Moglby za nie wyzywic i zone i dziatki
Niejeden biedny rolnik, co sie dlugo pocil,
By pan gnusny z lez jego grzbiet szkapi ozlocil.
Wyglada, by swieta kosc z krysztalowej skrzynie:
Po sukniach, ekwipazu i po hojnej minie
Powiedzialbys, ze to pan. Istnac-to golota
Kryje sie wsrod jedwabiu i jasnego zlota.
Zostawil ci mu ojciec, smazywiechec szczery,
Jedzac chleb za pieczyste, rzodkiew za selery,
Kilka wlosci obszernych, jak testament pisze;
Teraz sie przy nim zostal tylko klucz Holysze,
Wioseczka Pozyczanka z karczma Nieoddajem.
Reszta poszla, chwalebnym swistakow zwyczajem,

Na oferty milosne, na smaczne obiady,
Na fabryki rozkoszne z podchlebcow porady,
Na dwor z luszczybochenkow nikczemnych zlozony.
Jezdzil nie wiedziec po co raz do Barcellony,
Dwakroc do Wloch; dwa razy i Londyn i Berne
Odwiedzil, skad nam jedna przywiozl ficygerne
Z kilka modnych wachlarzow. Wionely pieniadze;
Pycha tylko zostala i niesforne zadze,
Jakby dawna utrzymac choc w nedzy figure.
Zaledwo mu dluznicy nie obedra skore.
Niemasz kupca, patrona i klauzury mniszej,
Lub kedy utajony kapitalik dyszy,
Zeby go nie wymodlil, wyplakal, wymeczyl.
Czy mu kto lada lajde i blazna nastr;czyl,
Ze ma sumke z szachrajstwa dlugiego nabyta,
Czy piwkiem robi sobie zysk i akwawita:
Wnet don posly wyprawia o jej pozycznie,
Zawinawszy w papierek honor i sumnienie.

Teraz u kominiarza stu talerow szuka,
U stroza wzial dwanascie, dziesiec u hajduka,
Dziesiec z placzem wycisnal, co pod swietym Janem
Przedaje baba krupy, siedzac pod straganem.
Ten, co byl wczoraj u nas, czy ongi, zda mi sie,
Jego-to z pod delii zyd przetrzasal rysie;
Lokaj nosil komode z angielskim stolikiem,
Rajfura jakis tace i kubek z imbrykiem;
Murzyn pierscien machlowal, a w galony modnie
Szachowane wisialy na ulicy spodnie.
Szedl krawiec, a nie wiedzac zazalony, co rzec,
Westchnal naboznie: „Tenzeto wisi proporzec,
Com go uszyl niedawno hrabi jegomosci?“
Chcial go dragiem do dyabla poszarpac ze zlosci,
By respekt nie oddalil zuchwalstwo niezbozne;
Ze to przecie powloki sa jasniewielmozne.

Czym jezdzi, w co sie stroi, gdzie mieszka, czym placi:
Cudze-to sa nabytki, jak owa w postaci
Nadobnych sie pior kawka prozna chluba jezy.
Ano, gdyby tu kazdy do swojej lupiezy
Reke sciagna;: szewc zerwal nieplatne trzewiki,
Kupiec porwal za suknie, szmuklerz za guziki,
Wloch czupryne znienacka nabawil napasci,
Ze mu z pudrem pachnacej nie zaplacil masci;

Wiec i drudzy dluznicy poczeli sie srozyc:
Moznaby go, jak swiatka, na oltarzu zlozyc,
Ze swiatowych marnosci nie chcac dalej zazyc,
Dal sie z pana odartus zupelnie obnazyc.
Jeden sposob ratowac nikczemne bankruty
(Wszak w jednej chodza sforze chciwosc i rozrzuty):
Mac prawa, znizaj lichwy, zdzieraj wszytko gwaltem:
Przyjda-c z cudzej chudoby pieniadze ryczaltem.
Najlepiej kielby chwytac, pomaciwszy wody.
Lotr zlotem, wilk polyszcza siercia z cudzej szkody.
Znowu sie nadmiesz pierzem, golota obrzydla,
Wyrwawszy polskim ptakom i ogon i skrzydla.
Najpewniejszy-to sposob do wszytkiego mienia:
Chciwosc, przemoc bez kary, rozum bez sumnienia.

Czy widzisz, jako za nim huczny junak czesze,
Mars z uczu, jak ze skalki skry wojenne krzesze.
Strach mu po lewej rece, a rozboj po prawej;
Pewnie sie do walecznej zabiera rozprawy.
Dal parol pod Marymont: ni ustapi kesa,
Pokis sie przeciwnego nie narabie miesa.
Sierdzisty-to bohater i niezwyciezony!
Widzalem, kiedy blotem z dachu gonil wrony,
Zyd mu z drogi ustapil; a jak cial bulatem,
Sto glow spadlo pokrzywnych pod jego palcatem.
Jedne kryse od konwi nosi znak pijaczy,
Druga wzial, gdy wlosienie rwal z ogona klaczy.
Kawaler tez nie-lada: gdy kon pod nim stapie,
Lydki mu sie kolaca, jak na zerdzi kapie;
Siedzi na nim, by ow ptak wronopopielaty,
Co szczeciste w korycie ujezdza bachmaty.
Mina gesta, a serce... chyba przyjdzie kiedy
Bezbronne na sejmiku uganac czeredy,
Albo krzesac szabelka na ulicy, poki
Z runtem kozozacieznym nie nadejda kruki.
Przy kuflu za ojczyzne lba nadstawia chutnie,
Gotow umrzec. A czemu? Ze mu nikt nie utnie.
Slyszysz, Marsie maskowy, jakie czynia trwogi
Huczne kotly nakolo i miedziane rogi?
Juz Tatarzyn w granice puscil swe zagony,
Wsie pali, zdziera domy, mlode gwalci zony!
Czas ruszac; siodlaj konie, bierz sie do szyszaka!
Lecz ty, pono, z pozoru tylko hajdamaka.

Zachorza;e;; ledwo cie widac pod drylichy,
Albo dyszysz ukryty miedzy bure mnichy.
Przyszlo ci sie w karmniku zgnilym zyciem bawic,
Gdy za kraj i monarchy trzeba piers nadstawic.
Zrzuc te larwe, nieboze! Lepiej sie umiesci
Kaptur na twojej glowie, lub kornet niewiesci.
Oddaj dzikim Sarmatom kirys i przylbice;
Byly pod ich szabliskiem nietkniete granice,
Kiedy zgodni, porzadni, twardo wychowani,
Milosnicy swych krolow i wierni poddani,
Bez szlifow i oliwek, choc w prostym paklaku,
Panowali od zrodel Dniepru do Krepaku.

A to co za parada wali niezliczona?
Jest-to pierwszy minister krola Faraona.
Idzie z pocieszna wiescia do pana, iz wiecej
Pobil dusiow w Warszawie, nizli sto tysiecy.
Tu wiecznej plac potyczki, jak Chocim i Zwaniec,
Gdzie sie zawsze z Polaki ucieral pohaniec.
Ma nasza mlodz waleczna, ciagnac z kazdej strony,
Moc kruszcowych rekrutow na karciane gony.
Juz sie tez ich przebrano: za granadyery
Dukaty wprzod stawaly i mezne talery;
Teraz tylko zlotowki; przeciez je zaciaga.
Wkrotce nie bedzie widac na placu szelaga.
Kmiecie, zydy, przekupnie, kupce, miast mieszkance,
Wszystkich-esmy zlupli na takie wybrance;
Choc srodze marnotrawiac krajowe dostatki,
Wrzeszczymy, kiedy przyjdzie mowa o podatki.
Nie widziales takiego, jako zyw, widoku.
Ten, co kijem uprzata ciekawego tloku,
Piorac zawadne chlopy ze drwami i sloma,
Jest-to dworu ministra Pamfil major-domo.
Za nim po amazonsku wysmukle, jak lalki,
Piatki, szostki, dziewiatki, osemki i kralki;
Toz tryszaki, kwindecze, karczmy, pancerole
I lombry i trysety wala w raznym kole;
Nizniki za lokajow, sazenniste asy
Z dlugiemi za kareta stoja szabeltasy.
Kinal siedzi na kozle, a od zlota rzedne
Ciagn; zwycieski rydwan dwa tuzy zoledne.
Pozad pelno halastry nadwornego znaku,
Nedza bosa, bez czapki, w odartym kubraku;

Brudne przeklectwo, rozpacz z czolem w ziemie wrytym;
Zwada z binda na glowie, a okiem podbitym;
W jedwabnych rekawiczkach zlodzieje i zdrajce,
Podlosc w burce, a klamstwo w mienionej kitajce.
Nakoniec strata czasu, kredytu i slawy,
Gotowa od dluznikow uskrobac z Warszawy.

Owuz sie na ulicy slodko z mnichem wita
I w szkaplerz go caluje: jest to hipokryta,
Jaki mogl byc na swiecie; ze ksiedza Dryganta
Czesto winkiem podsicil, obil predykanta,
Utopil dwie czarownic, a wierzy w upiory;
Gmin mu za zycia swietych wyzadza honory.
Bodaj tymze, co postac, mysl chodzila tokiem,
Oczy nie szly za niebem, rece za tlomokiem!
Slyszalem, jako sypie na klasztor jalmuzny,
A drzwi kaze zamykac, bedac kupcom dluzny.
Na jednych liczy galkach procent i pacierze:
Dziesiec zdrowych, a od sum po pietnascie bierze.
Szarga slawe blizniego zaraz po koronce;
Gorszy sie, a sam w cudzej kwerenduje zonce.
Piatek suszyl o grzankach, pil jak byk w niedziele;
W wieczor byl na Nalewkach, a rano w kosciele.

I to, mym zdaniem, idzie pan maska nielada,
Co sie byc przyjacielem kazdemu powiada.
Ogon wegorzy w reku, wietrznik na stodole,
Bocian lata milosnik, slodki kwas w rosole.
Ni cieply, ani zimny; na dzien kilka razy
Odmienia sie, jak owe u Wlochow obrazy,
Co mu glowe wywrocisz, to twarz zawsze ina:
Gdzie byla pierwej broda, tam lezy czupryna.
Chwalca cnoty, u kogo tuczne sosy zjada,
Jutro nan u innego stolu opak gada.
Reke sciska, gazetne w ucho basni kladnie;
Maca, az co z jezyka biednemu wypadnie.
A z tym lecac pedziwiatr od kata do kata,
Mniemanym przyjacielstwem serca ludzkie plata.
Potrzasza charakterem, jak zyd starym fantem;
Wczoraj byl rojalista, dzis republikantem.
Slowa mu na dwor ciekly, jako z pelnej beczki;
Dzis chwali: jezuickiej chce mu sie wioseczki.
Napisal panegiryk; a gdy sie zawiedzie,
Krzyknie: niemasz tu zaslugi i do Wloch pojedzie.

Mily chamaleonie! co-c do jednej skory
Lgnie kolor czarny z bialym, z granatowym bury,
Badz mi nieprzyjacielem oczywistym raczej;
Nie bede patrzal na cie, ni trzymal inaczej.
Nie podlewaj mi cukrem maki napol plewnej:
Lepszy nad slodka zdrade nieprzyjaciel pewny.
Lepsze nad obustronny olow stalne harty;
Wpadlem w dol sloma kryty, minalem otwarty.
Idz z Bogiem, zwodna masko, a daj miejsce drugiej!

Owuz jedzie madama romelskimi cugi.
L’abbe siedzi na przedzie; na bal musi spieszyc.
Wlasnie w szczesliwym kraju jest sie z czego cieszyc.
Dzieki tobie, plci slodka, ze nie czujem przecie,
Jako nas z kazdej strony los przeciwny gniecie.
Smiech serca opanowal sardonski: przy zgonie
Cieszym sie; brzeczy mucha, kiedy w miodzie tonie.
Zdj;wszy z berla strach kary i cnoty ochrone,
Bierzemy z niego plochosci z nieczulstwem zaslone,
Jakby promien sloneczny mogl blaskiem poludnym
Strzelac dzielnie, zakryty chmur plaszczkiem brudnym.
Z laski waszej na nowo mamy swiat stworzony.
Gdy w pierwszej niewinnosci spolne byly zony,
Zaden sie nie obawial, ze wilk kozy dusi.
W cieniu z duszkami swemi lezeli pastusi.
Wstyd jest kara sumnienia; u nas go niewiele:
Nalog z wystepkow cnoty porobil modele.
Wy nas madrym bawicie czesto swiegotaniem,
Gladzac umysl sarmacki roznych znajdowaniem
Rozrywek i mod przednich; jak pieskliwie spiewac,
Ksztaltne dobrac guziki, razne szaty wdziewac,
Udawac na teatrach i zwykac powoli,
Ze nas zdrajca, szalbierzem, gnusnym byc nie boli.
I tyle czucia mamy na ojczyste zgony,
Jak ten, co z teatralnej wychodzi zaslony:
Udawszy bajke obca, wiecej lzy nie kanie;
W rownych wzgledach u niego Polska i Trojanie.
Juz dzis nie slychac kotlow i chrapliwej miedzi;
My tanczym, bija w bebny ogromni sasiedzi.
Tam Mars, u nas Wenera; rzadko widziec, aby
Ktory z mlodzi szlachetnej konskie cisnal schaby.
Rozpieszczone cialeczko utlacza karety;
Fartuch u niej choragwia, proporcem kornety.

Lecz widze, ze przeczekac tej parady trudno:
Napasles wzrok i umysl procesya nudna.
Mily Walku! czas siodlac konie, a do domu
Spieszyc dla siania hreczki, choc dyabel wie, komu.

---
Источник: https://poezja.org/

[электронный ресурс]. URL: https://poezja.org/wz/Adam_Naruszewicz/27190/Reduty

ИСТОЧНИК: Naruszewicz A. Reduty // Satyry. Warszawa, 1779.


ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ

"Редуты" Адама Нарушевича - шедевр польской сатиры эпохи Просвещения, написанный на излете Речи Посполитой (ок. 1779). Это не просто литературное произведение, но исторический документ: диагноз умирающего государства, поставленный поэтом-историографом за семь лет до собственной смерти и за шестнадцать - до окончательного исчезновения Польши с карты Европы.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Нарушевич пишет через семь лет после Первого раздела (1772), когда Польша потеряла треть территории. Как придворный историограф короля Станислава Августа Понятовского, он видел изнутри механизм распада: шляхетскую анархию, liberum veto, иностранные интриги. "Редуты" - не отвлеченная сатира на абстрактные пороки, а конкретное обвинение конкретным людям. Под масками узнавали современников.

Сатира создается в атмосфере отчаяния. Король-реформатор бессилен перед магнатской олигархией, сеймы парализованы правом вето, армия сокращена до 18 тысяч, казна пуста. Образованная Европа смотрит на Польшу как на политический курьез. Екатерина II, Фридрих II и Мария Терезия уже подписали первый акт раздела. Нарушевич понимает: без нравственного переворота страна обречена.

КОМПОЗИЦИЯ И ЖАНР

Произведение построено как прогулка по предпостному карнавальному Варшаве - галерея типов в духе Теофраста и Лабрюйера. Автор ведет читателя ("милый Валек") от перекрестка у замка и костела, показывая процессию масок: банкрот-франт, трус-воин, ханжа-ростовщик, хамелеон-друг, салонная дама с аббатом. Финал - не апофеоз, а бегство: "пора сеять гречиху... хоть к черту, но быстрей". Страна гибнет, а элита танцует.

Жанрово это классицистическая стихотворная сатира в традиции Горация, Ювенала и Буало, но с польской спецификой: вместо римских нравов - шляхетские пороки, вместо abusus - сарматский упадок. Нарушевич соединяет обличение (Ювенал) с дидактикой (Гораций) и национальной тревогой (собственное открытие).

Структурно текст движется от общей панорамы ("Личин по городу такое наводненье") через галерею индивидуальных портретов к итоговому приговору. Каждый эпизод - законченная сценка с завязкой, кульминацией и моральным выводом. Это не хаотичный поток инвектив, а тщательно выстроенная композиция нарастающего ужаса.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ МЕТАФОРА

Редут (маскарадный бал) - ключевой образ. Это не просто развлечение, а символ тотального лицемерия: "Редка та голова, что Богу подражая, свой облик бережет". Маски - социальные, сословные, моральные. Нищий в златотканых одеждах, глупец с философской бородой, бабы на конях, мужчины-бабы, старцы-Панталоны, юноши-арлекины. Мир перевернут: "Коль хочешь посмотреть зверинец без прикрас - ступай-ка в ратуши и в кельи".

Метафора редута работает на нескольких уровнях. Во-первых, это реальность: маскарады действительно были модны в Варшаве 1770-х. Во-вторых, аллегория: вся общественная жизнь стала спектаклем, где никто не показывает истинного лица. В-третьих, богословский смысл: нарушение божественного порядка, когда каждый должен быть тем, кем создан. Сарматская шляхта, призванная защищать веру и отечество, превратилась в шутов.

Нарушевич прямо называет сановников волами, ослами и свиньями - эпатаж для XVIII века. Но это не простая брань, а аллюзия на Псалом 148 ("Все дышащее да хвалит Господа"), вывернутый наизнанку: вместо хвалы Творцу - хвала скотству. Библейский контекст усиливает богохульность происходящего.

ТИПОЛОГИЯ ПОРОКОВ

Каждый портрет - законченная новелла со своей драматургией:

1. Банкрот-франт (строки 57-118) - самый развернутый образ. Сын скупца, промотавший имения на модные путешествия (Барселона, Лондон, Италия) и любовниц, теперь клянчит у трубочиста и швейцара. Комическая кульминация - публичная распродажа имущества, где портной узнает свой неоплаченный кафтан, висящий на шесте. Образ галки в павлиньих перьях (басня Эзопа) традиционен, но Нарушевич доводит его до абсурда: если каждый кредитор заберет свое, должник останется голым, "как истукан в соборе". Мораль убийственна: "Один лишь есть закон спасать такие крахи - мути права, сдирай проценты силой". Личное банкротство - модель государственного.

2. Воин-хвастун (строки 119-172) - пародия на сарматский воинственный дух. "Непобедимый росс" (ирония: поляк, прикидывающийся русским богатырем) гоняет ворон, рубит капусту, но при вести о татарском набеге прячется в постель или в монастырь. Портрет дан через гротескные детали: шрам от пивной кружки выдается за боевое ранение, синяк от конского хвоста - за рубец от сабли. В седле он "как ворон на плетне" - образ унизительный для всадника. Контраст с героическим прошлым ("сарматы дикие... владели от днепровских ключей до Карпат") убийственен. За шутовством - трагедия: армия Речи Посполитой реально была ничтожна, границы беззащитны.

3. Игрок - "министр короля Фараона" (строки 173-210) - аллегория карточного безумия, разорившего шляхту. Фараон - банковая игра, где один держит банк, остальные ставят против него. Нарушевич превращает карточную колоду в инфернальную процессию: валеты-лакеи, тузы-гренадеры, король на козлах, а вожжи держат "два желудевых туза, полны лжи". За каретой - "сброд и шваль, позор и нищета, и голод, и запой". Это не просто сатира на азарт, а символ перевернутого мира, где картонный король правит живыми людьми. Историческая деталь: Хотин и Жванец - места героических побед над турками XVII века. Теперь "вечный Хотин" - карточный стол. От славы - к позору.

4. Ханжа-лицемер (строки 211-232) - классический тип, но с польской спецификой. Считает на четках не молитвы, а проценты: "Десять Отче наш, а с займа - по пятнадцать". Деталь изощренная: четки (розарий) - орудие молитвы и бухгалтерии одновременно. В пятницу пост, в воскресенье - кабак "как бык". "Под вечер - в кабаке, а утром - на обедне" - ритм жизни, где религия и разврат чередуются механически. Нарушевич намекает на духовенство, втянутое в ростовщичество (клаузура монашеская как тайник для капиталов). Двух ведьм утопил, а в упырей верит - сочетание фанатизма и суеверия, типичное для барочной Польши.

5. Хамелеон-друг (строки 233-272) - самый психологически сложный образ. Беспринципный карьерист, меняющий убеждения ради выгоды: "Вчера был роялист - сегодня дышит ядом". Метафора итальянских картин-перевертышей ("где борода была, там лысина блестит") - о моральной бесхребетности. Нарушевич нанизывает парадоксы: "хвост угря в руке" (скользкий, неуловимый), "флюгер на ветру", "то кислый, то слащавый". Кульминация - панегирик, превратившийся в пасквиль: не дали поместья - сменил хвалу на хулу. Это портрет магната-перебежчика, типа, погубившего Польшу. Конфедерация Барская (1768-1772), мятеж против короля и России, была полна таких "друзей", игравших на всех сторонах.

6. Мадам с аббатом (строки 273-324) - сатира на французоманию и салонную культуру. Аббат при даме - скандальная реалия: католические прелаты, ставшие светскими кавалерами. "Сардонический смех сердца наши грызет: при смерти мы смеемся, как муха, что в меду ползет и тонет в нем". Образ мухи в меду - один из сильнейших в тексте: сладость разврата убивает незаметно. Женская легкость - анестезия перед катастрофой. Нарушевич язвит: "Спасибо, нежный пол, что мы не чуем боли". Дамы превратили трагедию в комедию, сняв "с трона страх и стыд". Далее - инвектива против театромании: поляки научились играть роли, но разучились быть собой. "Сыграл чужую роль, и слезы вытер он; ему что Польша крах, что древний Илион". Троя пала - applодисменты. Польша падет - applодисменты.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ И РИТМ

Нарушевич пишет тринадцатисложником (польский эквивалент александрийского стиха) - размером высокой поэзии, но наполняет его просторечиями, вульгаризмами, бурлескными образами. Контраст между формой и содержанием усиливает сатирический эффект: торжественный стих описывает подлость.

Ритм выполняет драматургическую функцию. Длинная строка (13 слогов с цезурой после седьмого) позволяет вместить и экспозицию, и удар в одной фразе: "Мог бы прокормить он, не ведая разора, || крестьян, с которых он семь шкур содрал, ей-ей". Первая полустрока усыпляет благородным тоном, вторая - бьет цинизмом. Это ритм качелей: вверх (иллюзия) - вниз (правда).

Язык богат барочными гиперболами ("сто тысяч душ убил в Варшаве"), конкретными деталями быта (трубочист, крупяная торговка под святым Яном - реальное место в Варшаве), библейскими аллюзиями (Цирцея, Бахус, Троя). Ирония многослойна: автор притворяется, что его примут за пьяницу или безумца ("мозг разогрет кувшином допьяна"), но именно это защищает сатирика от обвинений. Юридическая уловка: я документ подделал трезвым, значит, в сатире говорю правду.

Риторические фигуры точечны и убийственны. Хиазм: "Там - Марс, у нас - Венера" (война у соседей, разврат у нас). Градация: "позор, и нищета, и голод, и запой" (нисходящая, от абстрактного к физическому). Антитеза: "В пятницу - сухарь, а в праздник пьет ковшом". Анафора: "Мог бы... мог бы..." (нагнетание упущенных возможностей). Оксюморон: "сладкий фимиам" вместо правды (фимиам - благовоние, но здесь - дым лести).

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОДТЕКСТ

За бытовыми сценами - диагноз государственного краха. "Мы пляшем, а сосед берет нас в полон" - прямое указание на разделы. "Там - Марс, у нас - Венера" - о военной слабости. "О податях кричим и на сеймах вопим" - о финансовом хаосе. "Чужак родной" - о магнатах, продавшихся иностранным державам (семья Чарторыйских - русская партия, Потоцкие играли на всех фронтах).

"Танцует лях, увы, на ножке на одной, || подыгрывает лад ему чужак родной" - формула зависимости. Польша пляшет, но музыку заказывают Петербург, Берлин, Вена. Образ одноногого танцора - о неполноценности, ущербности. Страна-калека развлекает соседей перед казнью.

Нарушевич не призывает к революции (он монархист-реформист, сторонник Конституции 3 мая, которая появится через 12 лет после "Редутов"). Но требует нравственного возрождения. Идеализация "диких сарматов" ("в порядке, в чести, сурово воспитаны") - апелляция к мифу о героическом прошлом, типичная для эпохи кризиса. Золотой век Речи Посполитой (XVI-XVII вв.) противопоставлен упадку XVIII.

Сатира Нарушевича - последнее предупреждение. Через 13 лет (1792) начнется Второй раздел, через 16 (1795) - Третий, окончательный. Поэт этого не увидит (умрет в 1796), но предсказал точно.

ЗНАЧЕНИЕ И ВЛИЯНИЕ

"Редуты" - вершина польской сатиры XVIII века, наряду с баснями Игнация Красицкого ("Монарх и пастух", "Мышь и кот"). Произведение предвосхищает романтическую рефлексию о причинах утраты независимости (Адам Мицкевич "Дзяды", Юлиуш Словацкий "Кордиан"). Образ маскарада на пепелище станет устойчивой метафорой польской культуры, вплоть до XX века (Станислав Виткевич, Витольд Гомбрович).

В контексте европейской литературы Нарушевич продолжает линию Буало ("Сатиры"), Свифта ("Сказка бочки"), Поупа ("Похищение локона"), но его сатира трагичнее: он пишет не о пороках вообще, а о конкретной агонии. Это не назидание, а некролог.

Для русского читателя "Редуты" - окно в ментальность соседа накануне катастрофы. Параллели с сатирами Кантемира ("О хулящих учения") и Сумарокова ("О благородстве") очевидны, но различия принципиальны. Кантемир пишет дидактическую сатиру: вот пороки, исправьтесь. Сумароков - сословную: дворяне, помните долг. Нарушевич - апокалиптическую: уже поздно, но я обязан сказать. У русских сатириков - надежда на просвещенного монарха. У Нарушевича - отчаяние: король бессилен, элита глуха, народ безмолвствует.

Интересно, что современники приняли "Редуты" холодно. Слишком больно. Только следующее поколение, пережившее разделы, оценило пророческую силу текста. Романтики объявили Нарушевича предтечей национальной самокритики.

АКТУАЛЬНОСТЬ

Сатира Нарушевича универсальна. Маски сменили форму, но суть осталась: общество, где "порок стал добродетелью, а правда - словно ложь", где элиты развлекаются, пока страна рушится, где все продается и все покупается. "Редуты" - зеркало не только погибающей Речи Посполитой XVIII века, но любой цивилизации, утратившей совесть.

Каждая эпоха узнает в тексте себя. В XX веке польские эмигранты после разделов читали "Редуты" как пророчество. В межвоенной Польше (1918-1939) - как предостережение против новой катастрофы. После 1945 - как метафору коммунистического маскарада. В XXI веке - как диагноз постмодернистского релятивизма, где истина растворилась в игре.

Финальная строка - "И гречу сеять мчать... хоть к черту, но быстрей" - горькая ирония: даже бегство от маскарада бессмысленно, если бежать некуда. Это приговор без апелляции. Автор не предлагает решения, потому что его нет. Он лишь фиксирует: мы танцуем на Титанике.

Современный читатель, русский или любой другой, увидит в "Редутах" не экзотику старой Польши, а собственное отражение. Потому что маски - везде. Потому что легче надеть личину, чем показать лицо. Потому что редут продолжается.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

"Редуты" Адама Нарушевича - это больше, чем сатира. Это моральная хроника конца света. Поэт-историограф, знавший прошлое и видевший настоящее, написал будущее: Польша исчезнет, потому что перестала быть собой. Маскарад убил нацию.

Текст страшен не гневом, а холодной точностью диагноза. Нарушевич не проклинает, не призывает к мести. Он просто показывает: вот ваши лица под масками. Вот кто вы. И этого достаточно для приговора.

Для переводчика "Редуты" - вызов. Нужно передать не только смысл, но и ритм эпохи, музыку агонии, иронию отчаяния. Нужно, чтобы русский читатель услышал не польского поэта, а голос самого времени - того момента, когда история выносит вердикт, а общество танцует, не слыша звона похоронного колокола.

Этот перевод - попытка вернуть "Редутам" голос. Чтобы сатира XVIII века зазвучала здесь и сейчас. Чтобы маски спали. Чтобы мы увидели себя.

© Даниил Лазько, перевод, примечания,литературный анализ, 2025

Теги: сатира XVIII_век польская_поэзия классицизм Нарушевич александрийский_стих перевод