Подборка на семинар Казарина декабрь 2025

ВИКТОР ЛЯПИН
"И КАМНИ, ЧТО БЫЛИ ДЕТЬМИ..."
(Подборка на семинар Ю.В.КАЗАРИНА, декабрь 2025)

1.
***
Тот выход за пределы имени —
сюжет для небольшой молитвы.
Как тихо он сказал "Прости меня".
...Мы всё забыли, что болит. Мы

вошли полями в то безвестное
селенье с тёплыми огнями.
"Поймите" — нам шептали местные.
...Мы всё поймём. Позднее. Днями.

И то, что мгла необъяснимая,
и птицам свет и хлеба крошки.
Плесни молчания, плесни, моя
судьба, в мольбе не понарошку.

Озноб проник. И клёны ожили.
Оделись в иней в светлом храме.
И от смиренья ли, от дрожи ли —
всё больше становились нами.

И там, где листья в именинниках
взвивались гордо и сурово,
там служки в расписных таинниках,
как сон во сне, подали слово...

2.
***
И камни, что были детьми —
и клетки, и атомы ныне,
шмель, осень — кого ни возьми,
в другой тишине и святыне.

В другую канву вплетены.
Всё мучает и потрясает.
Из праха, из почек весны.
И это немного спасает.

Речь всходит из тьмы, из огня
на каменный берег, на волны —
и льются флотилии дня,
молчанья и образа полны.

Наверно, я спутал — гляди —
с дыханьем дыханье, и смуту,
и ропот у листьев в груди,
и слёзы, всего на минуту...

Пребудь, перепробуй, прими
в простенке, в церковном притворе
те камни, что были детьми —
в том море, в том взоре, в том хоре.

3.
***
Не лепо ли? Почти нелепо.
Как фокусник из рукавов
январь насыплет у вертепа
сугробы снега для волхвов.

Звездою неисповедимой
ведомы мимо бурь и бед
с единым словом "Несудимы",
с единой верой в отчий свет.

Под снегом горы Вифлеема.
Шли-шли... Дошли, в конце концов...
Проснутся ночью — "Боже, где мы?
И что там Ирод? Шлёт гонцов?"

Простужен снежный воздух влажный.
И кончились вино и хлеб.
И боль. И сломан непродажный,
разбитый, старенький вертеп.

4.
***
Не думаешь, не понимаешь
в аллеях, ливнем просолённых,
зачем так яростно снимаешь
листву с багряно-рдяных клёнов?

Гусятники и Осенины,
Покровы, Спасы и Предтечи.
Тень журавлей на мокрых глинах.
И паутинный плед на плечи.

И сколько всякого случалось,
когда совсем пустели склоны.
...И лодок утлая причалость.
...И рощ разграбленные лона.

Тапёр стучит по фортепьяно.
Кофейня, праздника рассадник.
За столиком бродяга пьяный
малюет красный виноградник.

С веранды ветер вырвал тенты
и катит вниз, к реке, под гору.
...Придёт Верлен, нальёт абсента.
Придёт Рембо, затеет ссору.

Растратив в драке пыл напрасный,
исчезнут в сумрачном бедламе.
...И только виноградник красный
горит, не чахнет над столами.

В каких воплощена дурманах,
в каких Эдемах и Кашмирах
на музыках, дождях, изъянах
настоена — картина мира.

5.
***
– Ну, где ж ты был, чудак-тоска, где сны твои витали?
– Летал в Мураново, в луга.  Там тютчевские дали.
В Мураново, в Мураново я пил закат шафрановый.

– А с кем чаи гоняли, брат? С кем тешились беседой?
– С красотками под шестьдесят да с бражником соседом.
Как в те лета, в Мураново в стогах лежали пьяные.

– И что – ночами пряными бродили, будто ране?
Шуршали сарафанами, гадали на геранях?
Ужель всё ждут в Мураново с блинами да сметанами?

...– Да брось-ка, брат, чудак-тоска – там снег лежит могильный,
ни дев в ромашковых лугах, ни смеха в доме пыльном.
Давно погас в Мураново тех лет закат шафрановый.

— И что же — смерть, мой друг, скажи, в мурановских пенатах?
И тонкий воздух не дрожит на золоте закатов?
— Ужели свет не льёт листва? И вьюги платья сшили?
Ужели умерли слова, что так светло в нас жили?

— Налей! И вся, брат, недолга. Пусть нынче мы иные —
опять в мурановских лугах сойдутся дни земные.
В Мураново, в Мураново  нам пить закат шафрановый.

Где наши девы в наготе на покрывалах юных —
за тем стожком, на том холсте, на золоте июля...

...Сквозь серость лет, сквозь бури тень, сквозь вечность между нами —
незавершим тот вечный день... Он в сердце бьёт волнами...
...Над юностью, в Мураново горит закат шафрановый.


6.
***
Вчера-не-вчера оставались в кармане
гроши, а теперь ни шиша.
Лишь светится с ликов Нико Пиросмани
открытая небу душа.

В дурманы любви зашаманит, заманит,
апрельской капелью звеня —
плывёт, как в тумане, с картин Пиросмани
пасхальная песенка дня.

Сквозь дрожь воркований, сквозь снег волхвований,
сквозь горечь грехов и обид.
И очи темнеют у дев Пиросмани —
и томное сердце знобит.

Изящней всех пэри, всех граций жеманней
пройдёт она мимо, легка.
Не слушай, не слушай, слепой Пиросмани,
как солнечно льются шелка.

Она только сон в этом вечном шалмане,
где слишком по-волчьи поют.
Рыдают святые Нико Пиросмани.
И бредят волшебной, и пьют.


7.
***
Она не знает, что не знает,
чем обернутся листопады.
Туманом ветки пеленает,
а веткам бы — ещё услады,

ещё немного летних сходок,
вина и яблок, празднеств Спаса,
и на реке бурчанья лодок,
и теплохода с трубным басом —

...та искупительная осень
(и сон, и верность, и утрата),
что в жертвенную книгу вносит
поправки на багрец и злато;

та сумасшедшая, та осень,
та неосознанная вздорность,
дыханья помутневших сосен
и трав пожухлых беспризорность;

та искупительная, словно
всё потерявшая без толку
и над судьбой своей греховной
рыдающая втихомолку.

Светла в ненастьях и разбродах.
И будто слышит в птичьем гаме,
что за пахтанье огородов
с лихвой расплатится снегами.

Любовь в глазах. Ответ в вопросе.
Земная или неземная?
...Та искупительная осень,
что ничего уже не знает...


8.
***
Эпиграф: "Дни поздней осени..." (А.Пушкин)

Октябрь нахмурится и день дождливый съест.
И каплями покатятся мгновенья
от странствующих рек до странствующих мест
в сад, ожидающий исчезновенья.

Как выпавший из времени птенец,
всё ждёшь цветенья, соловьёв, сирени.
А в мокрых рощах плещется багрец,
и яблони упали на колени.

И так нездешня осени печаль,
и так листву сметает страшным кругом,
что журавли до Африки кричат
о воях бури над заволжским лугом.

Дни поздней осени не славим, не браним.
Лишь дышим с ними воздухом одним —
туманной пеленой горчащих листопадов,
грибною сыростью и роскошью разладов

последних пеночек, скворцов, ужей в траве
и льдистостью в прозрачной синеве;
нерукотворным воздухом прощенья —
свободным, припасённым в угощенье.

Дни поздней осени не хвалим, не браним.
Целуем грустно, чуть привыкнув к ним,
как мы целуем милого ребёнка,
что нагрешил и вдруг заплакал звонко.

Сорвал, помял все розы во дворе.
Без спроса. Для чего? И сам не знает.
Льнёт. Бесится. Скулит. Кружится. Умоляет.
Недетская тоска в его игре.

Дни поздней осени... Не хвалим, не браним.
Легко встречаем, привыкая к ним.
И дождь, и сумрак, и аллей потёмки.
И первый белый лёд у бочагов по кромке.

И всюду листьев пёстрая орда —
побитая, текучая, живая.
И алых клёнов рана ножевая.
И надо бы уйти. Но с кем? Зачем? Куда?

А снег заплечный, вечный странник млечный,
уже несёт свой короб бесконечный.
И где-то за холмом амбары льда.
И стынет одинокая вода.

...Целуй, броди, смотри, как солнце станет сталью,
а небо — серою, метельною вуалью...


9.
***
Гомерово море. Гор вольная мера
над ближним заливом. Повис, не сгорая
над влагой Улиссов корабль, как химера
в сочащейся мгле, в кипарисовом рае.

Где корни скалу разорвали, где горни
ключи, что струятся сквозь рощи Эдема,
где та, что скрывает, Калипсо покорней.
И что мы искали? И с кем мы? И где мы?

Над ближним заливом, над дальним заливом,
над ночью, плывущей, чтоб выстелить ложе
из лотосов спелых, из ветра в оливах,
из рубищ, щепы корабельной... И всё же...

Потухнет заря. Но с приливами вскоре
вновь вспыхнет, лаская, целуя, тревожа.
...Вновь флот кораблей пьёт Гомерово море —
Гомерово море скитаний, о, боже...


10.
*** 
Не вынимая сердце из дождя,
поёт и плачет иволга лесная,
из сумерек во тьму переходя,
не зная смерти, прошлого не зная.

Не вынимая сердце из дождя.
...О чём-нибудь — о пасмури бездонной,
о заоконных клёнах, шелестя
по их листве намокшей заоконной.

Люблю тебя, унылая пора,
люблю печальный цвет небес крылатых,
когда сметает листья со двора,
как мысли о потерях и утратах.

И слышатся сквозь звёзды и века
неведомые голоса-разлуки.
И облака плывут издалека,
и ночь за ними шлёт свои фелуки.

Что вышло, что не вышло, что сплелось
с роскошной мглой сентябрьского причастья,
по-детски повторилось и сбылось
и сказочно исчезло в одночасье.

И только, всё прощая и грустя
над временами, лодками и снами,
не вынимая сердце из дождя
поёт и плачет иволга лесная.


11.
***
"Боже, останови" —
не поднимая глаз.
Мокнет Спас на крови.
Тонет дождь, как Гилас.

Зря ты связался с ней,
спьяну вошедший в раж —
сутолокой огней,
ярмаркой распродаж.

Шхуну фрахтует Ной
в зарослях ив и вётл.
Но ковчег над волной
никуда не плывёт.

Образ. Деянье. Лик.
Имя в дыханье слов.
Фрески ночных калик.
Пламя колоколов.

В обмороке новин —
ни воды, ни земли.
"Боже, останови.
Боже, ещё продли".


12.
***
Оставленность тобой.
Не ощущая пепел.
Оставленность листвой.
...Июль великолепил.

Июнь боготворил.
И вот как было, вот как:
капустница из крыл
вытачивала лодку.

Оставленность как свет,
пока звезда не тронет.
Оставленность как след
и оклик на перроне.

И ты была права —
мы не имеем права
на эти острова,
на эти переправы,

на эти маяки
в сирени легкокрылой.
И помнить не с руки.
И как забыть, что было?

Оставленность сырой
златой пургой над чащей.
Унылою порой.
Порой животворящей.

Мглой, инеем в траве.
Иконными глазами.
И бабочкой в листве,
чьё время, чей экзамен.

Оставленность судьбой
с её огнём и хлебом.
Оставленность тобой.
Одна из всех над небом...


13.
***
Молоком речи, тишиной снега
занесло вербы, замело клёны.
Снегопад в мае — белизны нега.
Снег реки лоно гладит влюблённо.

Шмель глядит в реку. Шмель пришёл в ужас.
Нет в снегу мёда. Нет в снегу шёлка.
Бархат лап в шубку. Запахнуть туже.
И молись солнцу. И гляди в щёлку:

как пушист белый и колюч льдистый,
в пять шмелей хлопья, "Как мне жить с ними?",
молоком-мелом шелестит, истов...
И когда стает? И когда минет?

Шмель глядит в вишни. Шмель глядит в реку.
"Помолись небу. Ибо прах, ибо..."
Он такой лишний в облаках снега.
Он такой вышний, кем бы он ни был...


14.
***
На земляничных островах
живёт ночная госпожа.
Её прозрачная трава
не ждёт купальского ножа.

Её глаза полны цветов,
снегами светят волны роз.
Из незабвенных холодов
ей снежность выткала откос.

Ночная госпожа разлук,
невстреч, июльских голосов.
И время сыплется из рук
в простой песочности часов.

И если б ангелы при ней
не стрекотали : — Рвёмся в даль,
в рассветы, в зарево огней,
в неутолимую печаль...

И если б не безумил страх
волнами вставшие луга —
на земляничных островах,
в густых Ван-Гоговых стогах...

И кто, в нас сотканный, возрос,
до птиц, до тьмы расширив даль,
на облака, на лунный плёс
роняя спящие суда?


15.
***
твои влажные губы я взял во владенье
мы блуждаем по саду по странному лугу
твою шею и плечи и крестик нательный
растворяясь в касаньях читая друг друга

в окна льётся сирень соловьиным "Ла Скала"
чтоб несчастное танго вдруг стало счастливей
стань безумной в любви выпей ночь из бокала
весь настой лунных вин весь сиреневый ливень

обжигая ладони плывём как растенья
как беспечные лилии в лунной излуке
твои влажные губы я взял во владенье*
от печали от смерти от мглы от разлуки

* «твои влажные губы я взял во владенье» — строчка из древнеаккадской поэзии, 22-ой век до нашей эры