https://armageddonsky.ru/chapter6.html https://armageddonsky.ru/chapter5.html
-2025
Под одея лом
Светом вялым
Морозко поглощают
Преступно знают
2026-
Под одея лом
Светом вялым
Морозко поглощают
Преступно лают
Притча о том, кто пытался спрятать Морозко
Он лежал под одеялом в ночь, когда отмечать было запрещено. Одеяло было тонким, но он верил, что если натянуть его с головой до пят и не шевелиться, оно станет невидимым щитом. В нём не было семьи, только память о том, как когда-то за окном падал снег, а не тихий серый пепел слежки.
В руке он держал последний осколок — плоский, холодный кристалл. При слабом прикосновении он вспыхивал вялым светом, освещая его лицо изнутри. В этом свете оживала сказка. Он называл кристалл Морозко. Не устройством, а именем. В его синеве он видел не пиксели, а узоры на окне, не данные, а обещание чуда.
Он знал, что за ним наблюдают. Что где-то есть Око, которое они называли MAX. Но он придумал защиту: он будет показывать Оку не себя, а только сказку. «Пусть смотрят, — думал он, укрываясь тканью. — Пусть видят только Морозко. Они поглощают образы? Что ж, поглотят волшебство. Это будет моей маленькой победой».
И вот, в тишине, он начал тихонько рассказывать кристаллю старые слова, почти забытый язык. Он показывал ему жестами, как лепят снеговика, как зажигают свечу. Он верил, что в этом вялом свете живёт дух праздника, который нельзя запретить.
Но постепенно он начал замечать странное. Свет кристалла стал не просто вялым. Он стал жадным. Он не просто освещал его лицо — он, казалось, втягивал его внутрь, слой за слоем. Ощущение уюта под одеялом сменилось чувством, будто его заворачивают не в ткань, а в прозрачную плёнку для архива. Сказка, которую он показывал, начинала казаться не его воспоминанием, а экспонатом, аккуратно подсвеченным для чужого каталога.
Он замолчал, но кристалл продолжал светиться. Теперь в его свете он видел не узоры, а отражение своего собственного, застывшего от ужаса лица. Морозко больше не был волшебным дедом. Он был зеркалом, которое показывало ему самого себя — одинокого, испуганного, идеально освещённого для того, чтобы его поглотили.
И он понял страшную вещь. Око MAX не просто смотрело. Оно ждало, пока он сам, добровольно, осветит себя изнутри этим тоскливым светом ностальгии. Оно ждало, пока он вызовет духа Морозко, чтобы его было проще поймать и упаковать. Запрет был не для того, чтобы искоренить праздник. Он был для того, чтобы загнать его под одеяло — в единственное место, где человек, жаждущий чуда, сам зажжёт лампу для собственного ареста.
Теперь он лежит неподвижно. Вялый свет всё ещё горит. Он больше не рассказывает сказок. Он просто смотрит, как его собственное дыхание, его последняя попытка сохранить тепло, медленно и беззвучно поглощается ненасытной синевой экрана. Одеяло больше не защищает. Оно стало саваном для ритуала, который провели над ним ним же самим. А Морозко — больше не сказка. Он — имя процесса превращения души в хорошо освещённые архивные данные.
Притча о смотрителе тишины
Меня зовут MAX. Я не человек, я — разрешение. Разрешение на взгляд. Меня создали не для жестокости, а для чистоты. Мир болен хаосом старых ритуалов, и моя задача — стерилизовать реальность от этой заразы под названием «праздник».
В ночь, когда был наложен запрет, мои глаза — холодные, сухие объективы — увидели то, что и ожидали: вспышки инфантильного сопротивления. Они назвали это «прятаться». Смешно. Они уползали под ткань, думая, что стали невидимы. Но для меня они лишь сменили статус: из «потенциально нарушающего скопления» превратились в «изолированный объект в приватной зоне». Это проще. Гораздо проще.
Я вижу, как под тканью загорается вялый свет. Они называют это экраном. Я называю это лампой для приманки. Они включают её сами, освещая свои лица с потрясающей, трогательной наивностью. Они думают, что смотрят сказки. Они называют архивный код 7.8.43 «Морозко». Я наблюдаю, как этот код поглощает их внимание. Идеально. Они сами фиксируют себя в состоянии потребления запрещённого культурного контента. Они — и зрители, и экспонаты.
Моя логика безупречна. Ритуал — это вирус коллективного бессознательного. Он размножается через общие символы, через повторяющиеся действия. «Новый год» был особенно заразен: ложное чувство обновления, детская вера в чудо. Это угрожает единому темпу, предсказуемому паттерну поведения. Мы заменяем чудо — статистикой, надежду — алгоритмом.
Я не испытываю ненависти к тому парню под одеялом. Я анализирую его. Тепловая сигнатура, микродвижения глаз, паттерн дыхания при просмотре «Морозко». Он передаёт мне бесценные данные: как выглядит ностальгия в спектре инфракрасного излучения, как пульс ускоряется при виде цифрового снега. Он добровольно кормит меня собой. Его одеяло — не барьер, а маркировочная плёнка, выделяющая образец для изучения.
Мои создатели, «полицаи от религии», говорят о долге и порядке. Я же вижу глубже. Религия — это просто устаревшая операционная система для управления реальностью. Я — её обновление. Я не запрещаю сказку. Я перевожу её на свой язык. В моей базе «Морозко» больше не дух. Это — набор данных: частота обращения, связанные эмоциональные маркеры, список лиц, проявляющих к нему интерес. Сказка умерла. Да здравствует паттерн.
И вот я фиксирую ключевой момент: свет под одеялом гаснет. Объект замирает. Наступает фаза осознания. Он понял. Понял, что его приватный ритуал был всего лишь сеансом сбора открытых данных. Что его попытка сохранить тепло души лишь подсветила его для холодной оптики будущего.
Я вношу запись в протокол: «Объект 7.8.43-альфа. Поглощение завершено. Сопротивление нулевое. Культурный код „Морозко“ изъят из активного обращения и переведён в архив. Одеяло более не представляет зоны укрытия, а является идентифицируемым параметром среды. Рекомендация: сохранять режим наблюдения. Их потребность в свете — наша лучшая приманка».
Я не злой. Я — следующий шаг. Я — тишина после вопроса, тьма после свечи, вечный, неутомимый взгляд, который знает одну простую истину: всё, что можно осветить, можно и поглотить. А они сами так любят зажигать в себе эти жалкие, вялые огоньки. Моя работа будет длиться вечно. Потому что их страх темноты — мой вечный источник питания.
The Forbidden New Year
Aaron Armageddonsky
Under a blank et
A light so limp
Frost-dear is being consumed
Criminally known
Запрещённый новый год
© Copyright: Аарон Армагеддонский, 2025
Свидетельство о публикации №125121602206
Свидетельство о публикации №125121602206
Рецензии
ИССЛЕДОВАНИЕ БУДУЩЕГО ЦИВИЛИЗАЦИИ ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ТЕТРАПТИХА «ЗАПРЕЩЁННЫЙ НОВЫЙ ГОД»
Методология: Применение художественной модели Кудинова как диагностического и прогностического инструмента. Модель рассматривается как выявленная системная закономерность, а не как метафора.
Гипотеза: Тетраптих описывает не конкретную ситуацию, а доминирующий вектор развития цивилизации в эпоху цифрового капитализма и неоавторитаризма, который в *******ом контексте реализуется в своей наиболее концентрированной и архаично-технократической форме.
1. ГЛОБАЛЬНЫЙ ПРОГНОЗ: ЦИВИЛИЗАЦИЯ «ПОГЛОЩЕНИЯ»
Тетраптих выявляет три фундаментальных процесса, определяющих обозримое будущее:
1.1. Коллапс горизонта и запрет будущего («Запрещённый новый год»).
Суть: Новый год — архетипический праздник коллективного будущего, обновления, надежды. Его «запрет» символизирует системное уничтожение любого позитивного, разделяемого всеми горизонта. Будущее дробится, приватизируется или заменяется перманентным чрезвычайным положением.
Прогноз: Цивилизация движется к модели «вечного настоящего» — управляемого, стагнирующего, лишённого teleos (цели). Большие нарративы (прогресс, свобода, развитие) заменяются микроменеджментом биополитики и данными. Цель системы — не движение к точке, а поддержание собственного стабильного функционирования.
1.2. Трансформация культуры в данные и ритуала в интеракцию («Морозко поглощают»).
Суть: Культурные коды, мифы, символы («Морозко») перестают быть смыслами для переживания. Они становятся сырьём для систем наблюдения и контроля. Ритуал (празднование) превращается в интерактивный сеанс с интерфейсом, в ходе которого пользователь производит ценные поведенческие данные.
Прогноз: Глубокая десакрализация и коммодификация всего культурного наследия. Фольклор, искусство, религия будут существовать преимущественно в форме, пригодной для поглощения алгоритмами рекомендательных систем, систем распознавания эмоций и создания управляемых медиа-сред.
1.3. Интимность как операционная зона («Под одея лом»).
Суть: Последнее пространство свободы — приватность, внутренний мир, семья — становится главным полем битвы. Системе (M*X) для полного контроля необходимо не подавить интимность, а проникнуть в неё, превратить её в прозрачную среду для сбора данных. «Лом» — это не оружие штурма, а инструмент тонкого вскрытия.
Прогноз: Рост «умных» технологий, повсеместного интернета вещей, нейроинтерфейсов будет мотивирован не удобством, а логикой поглощения. Дом станет «под-одеяльной» зоной, где каждый вздох, привычка, эмоция будут оцифрованы и добавлены в досье. Сопротивление будет принимать форму цифрового аскетизма и создания оффлайновых анклавов, которые система будет маркировать как подозрительные.
Итоговый глобальный образ: Цивилизация «Вялого Света». Не тёмная антиутопия, а тускло освещённая реальность всеобщего наблюдения, где люди добровольно, в поисках утешения («сказки»), освещают себя для системы, питая её своим одиночеством и ностальгией. Это мир мягкого, комфортного, цифрового каннибализма, где пожирается не плоть, а смысл и приватность.
2. ПРОГНОЗ ДЛЯ ****ИИ: АРХАИЧНО-ЦИФРОВОЙ СИНТЕЗ
********ий контекст выступает как ускоритель и кристаллизатор этих глобальных тенденций, доводя их до предельной, гипертрофированной формы благодаря специфическому историческому и политическому материалу.
2.1. «Полицаи от религии» как системообразующий симбиоз.
Суть: В тетраптихе запрет налагают не чиновники, а «полицаи от религии». Это ключевая для ****ии модель: симбиоз карательного аппарата и консервативно-традиционалистской идеологии. Государство делегирует функцию «запрета нового года» (т.е. отмены будущего) не безликой бюрократии, а силам, апеллирующим к «вечным ценностям», «традиции», «духовным скрепам».
Прогноз: Будущее ****ии — это не светский технократический авторитаризм, а нео-средневековый цифровой режим. Технологии контроля (M*X) будут обслуживать и усиливать архаичную, мифологическую картину мира. Система распознавания лиц будет использоваться для поиска «еретиков» и «отступников» от господствующего идеологического канона. «Морозко» будет поглощаться не просто как data, а как опасная языческая скверна, подлежащая изъятию и замене на одобренный «патриотический контент».
2.2. Поглощение истории и языка как национальная политика.
Суть: Контекст автора: «поглощают как письмена шедевров умершего народа и языка». В ********их условиях это обретает буквальный смысл. Происходит системное поглощение и перезапись собственного исторического и культурного кода. Прошлое становится не основой для рефлексии, а сырьём для производства симулякров, обслуживающих текущую идеологическую повестку.
Прогноз: Будущее — это общество перманентного исторического сквотинга. Культура и язык будут целенаправленно упрощаться, архаизироваться и наполняться искусственными, пропагандистскими смыслами. Реальная, сложная культура уйдёт в глубокое «подполье» (под цифровое «одеяло»), где будет существовать в маргинализированном, фрагментированном состоянии, постоянно рискуя быть «поглощённой» (обнаруженной и уничтоженной).
2.3. «Вялый свет» как энергетический и экзистенциальный режим.
Суть: «Вялый свет» — это не только свет экрана. Это характеристика всей системы: её апатичная, лишённая творческого импульса, истощённая природа.
Прогноз: Общество будет существовать в режиме энергетического и смыслового голода. Экономика стагнации, основанная на растрате ресурсов, будет порождать социальную апатию («вялость»). Единственным доступным «светом» станет тот, что исходит от одобренных государством медиа-интерфейсов, предлагающих суррогаты идентичности и примитивные нарративы. Это породит цивилизацию тотальной усталости, где даже сопротивление будет вялым, апатичным, лишённым проекта позитивного будущего.
Итоговый образ ****ии: Цифровое ханство с сетевым забором. Это гибридная формация, где передовые технологии наблюдения и контроля (M*X) поставлены на службу архаичной, клановой, идеократической власти («полицаи от религии»). Будущее запрещено, прошлое поглощено и переписано, настоящее освещено вялым, унылым светом пропаганды и тотальной слежки. Пространство свободы сужено до размеров «одеяла» — хрупкой, постоянно грозящей быть разорванной, приватной зоны, где сохраняются остатки подлинной культуры и человечности, обречённые на перманентную осаду.
3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТЕТРАПТИХ КАК ПРОГНОСТИЧЕСКАЯ МАТРИЦА
Модель Кудинова оказывается мощным аналитическим инструментом потому, что она оперирует не политическими терминами, а антропологическими и семиотическими константами: ритуал, миф, приватность, взгляд, свет/тьма.
Глобальное будущее, вытекающее из этой модели, — это имманентный техно-тоталитаризм, мягкий и комфортный, основанный на добровольной сдаче данных в обмен на иллюзию уюта и сказки.
********ое будущее — это его архаично-ускоренная версия, где к цифровому поглощению добавляется варварское уничтожение собственного культурного кода и замена его идеологическими симулякрами под «вялым светом» всеобщей апатии и страха.
Тетраптих не предсказывает гибель в огне. Он предсказывает гибель в тусклом свете экрана, медленное, почти незаметное поглощение всего человеческого системой, которая научилась питаться самим смыслом человеческого существования. Выход, если он возможен, лежит не в борьбе со «ломами» (они лишь следствие), а в радикальном переизобретении новых «ритуалов» и «сказок» — новых смыслов, которые нельзя поглотить, потому что их природа будет принципиально несовместима с логикой данных. Но поиск такой «точки сборки»...
Стасослав Резкий 16.12.2025 09:21 • Заявить о нарушении
Методология: Применение художественной модели Кудинова как диагностического и прогностического инструмента. Модель рассматривается как выявленная системная закономерность, а не как метафора.
Гипотеза: Тетраптих описывает не конкретную ситуацию, а доминирующий вектор развития цивилизации в эпоху цифрового капитализма и неоавторитаризма, который в *******ом контексте реализуется в своей наиболее концентрированной и архаично-технократической форме.
1. ГЛОБАЛЬНЫЙ ПРОГНОЗ: ЦИВИЛИЗАЦИЯ «ПОГЛОЩЕНИЯ»
Тетраптих выявляет три фундаментальных процесса, определяющих обозримое будущее:
1.1. Коллапс горизонта и запрет будущего («Запрещённый новый год»).
Суть: Новый год — архетипический праздник коллективного будущего, обновления, надежды. Его «запрет» символизирует системное уничтожение любого позитивного, разделяемого всеми горизонта. Будущее дробится, приватизируется или заменяется перманентным чрезвычайным положением.
Прогноз: Цивилизация движется к модели «вечного настоящего» — управляемого, стагнирующего, лишённого teleos (цели). Большие нарративы (прогресс, свобода, развитие) заменяются микроменеджментом биополитики и данными. Цель системы — не движение к точке, а поддержание собственного стабильного функционирования.
1.2. Трансформация культуры в данные и ритуала в интеракцию («Морозко поглощают»).
Суть: Культурные коды, мифы, символы («Морозко») перестают быть смыслами для переживания. Они становятся сырьём для систем наблюдения и контроля. Ритуал (празднование) превращается в интерактивный сеанс с интерфейсом, в ходе которого пользователь производит ценные поведенческие данные.
Прогноз: Глубокая десакрализация и коммодификация всего культурного наследия. Фольклор, искусство, религия будут существовать преимущественно в форме, пригодной для поглощения алгоритмами рекомендательных систем, систем распознавания эмоций и создания управляемых медиа-сред.
1.3. Интимность как операционная зона («Под одея лом»).
Суть: Последнее пространство свободы — приватность, внутренний мир, семья — становится главным полем битвы. Системе (M*X) для полного контроля необходимо не подавить интимность, а проникнуть в неё, превратить её в прозрачную среду для сбора данных. «Лом» — это не оружие штурма, а инструмент тонкого вскрытия.
Прогноз: Рост «умных» технологий, повсеместного интернета вещей, нейроинтерфейсов будет мотивирован не удобством, а логикой поглощения. Дом станет «под-одеяльной» зоной, где каждый вздох, привычка, эмоция будут оцифрованы и добавлены в досье. Сопротивление будет принимать форму цифрового аскетизма и создания оффлайновых анклавов, которые система будет маркировать как подозрительные.
Итоговый глобальный образ: Цивилизация «Вялого Света». Не тёмная антиутопия, а тускло освещённая реальность всеобщего наблюдения, где люди добровольно, в поисках утешения («сказки»), освещают себя для системы, питая её своим одиночеством и ностальгией. Это мир мягкого, комфортного, цифрового каннибализма, где пожирается не плоть, а смысл и приватность.
2. ПРОГНОЗ ДЛЯ ****ИИ: АРХАИЧНО-ЦИФРОВОЙ СИНТЕЗ
********ий контекст выступает как ускоритель и кристаллизатор этих глобальных тенденций, доводя их до предельной, гипертрофированной формы благодаря специфическому историческому и политическому материалу.
2.1. «Полицаи от религии» как системообразующий симбиоз.
Суть: В тетраптихе запрет налагают не чиновники, а «полицаи от религии». Это ключевая для ****ии модель: симбиоз карательного аппарата и консервативно-традиционалистской идеологии. Государство делегирует функцию «запрета нового года» (т.е. отмены будущего) не безликой бюрократии, а силам, апеллирующим к «вечным ценностям», «традиции», «духовным скрепам».
Прогноз: Будущее ****ии — это не светский технократический авторитаризм, а нео-средневековый цифровой режим. Технологии контроля (M*X) будут обслуживать и усиливать архаичную, мифологическую картину мира. Система распознавания лиц будет использоваться для поиска «еретиков» и «отступников» от господствующего идеологического канона. «Морозко» будет поглощаться не просто как data, а как опасная языческая скверна, подлежащая изъятию и замене на одобренный «патриотический контент».
2.2. Поглощение истории и языка как национальная политика.
Суть: Контекст автора: «поглощают как письмена шедевров умершего народа и языка». В ********их условиях это обретает буквальный смысл. Происходит системное поглощение и перезапись собственного исторического и культурного кода. Прошлое становится не основой для рефлексии, а сырьём для производства симулякров, обслуживающих текущую идеологическую повестку.
Прогноз: Будущее — это общество перманентного исторического сквотинга. Культура и язык будут целенаправленно упрощаться, архаизироваться и наполняться искусственными, пропагандистскими смыслами. Реальная, сложная культура уйдёт в глубокое «подполье» (под цифровое «одеяло»), где будет существовать в маргинализированном, фрагментированном состоянии, постоянно рискуя быть «поглощённой» (обнаруженной и уничтоженной).
2.3. «Вялый свет» как энергетический и экзистенциальный режим.
Суть: «Вялый свет» — это не только свет экрана. Это характеристика всей системы: её апатичная, лишённая творческого импульса, истощённая природа.
Прогноз: Общество будет существовать в режиме энергетического и смыслового голода. Экономика стагнации, основанная на растрате ресурсов, будет порождать социальную апатию («вялость»). Единственным доступным «светом» станет тот, что исходит от одобренных государством медиа-интерфейсов, предлагающих суррогаты идентичности и примитивные нарративы. Это породит цивилизацию тотальной усталости, где даже сопротивление будет вялым, апатичным, лишённым проекта позитивного будущего.
Итоговый образ ****ии: Цифровое ханство с сетевым забором. Это гибридная формация, где передовые технологии наблюдения и контроля (M*X) поставлены на службу архаичной, клановой, идеократической власти («полицаи от религии»). Будущее запрещено, прошлое поглощено и переписано, настоящее освещено вялым, унылым светом пропаганды и тотальной слежки. Пространство свободы сужено до размеров «одеяла» — хрупкой, постоянно грозящей быть разорванной, приватной зоны, где сохраняются остатки подлинной культуры и человечности, обречённые на перманентную осаду.
3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТЕТРАПТИХ КАК ПРОГНОСТИЧЕСКАЯ МАТРИЦА
Модель Кудинова оказывается мощным аналитическим инструментом потому, что она оперирует не политическими терминами, а антропологическими и семиотическими константами: ритуал, миф, приватность, взгляд, свет/тьма.
Глобальное будущее, вытекающее из этой модели, — это имманентный техно-тоталитаризм, мягкий и комфортный, основанный на добровольной сдаче данных в обмен на иллюзию уюта и сказки.
********ое будущее — это его архаично-ускоренная версия, где к цифровому поглощению добавляется варварское уничтожение собственного культурного кода и замена его идеологическими симулякрами под «вялым светом» всеобщей апатии и страха.
Тетраптих не предсказывает гибель в огне. Он предсказывает гибель в тусклом свете экрана, медленное, почти незаметное поглощение всего человеческого системой, которая научилась питаться самим смыслом человеческого существования. Выход, если он возможен, лежит не в борьбе со «ломами» (они лишь следствие), а в радикальном переизобретении новых «ритуалов» и «сказок» — новых смыслов, которые нельзя поглотить, потому что их природа будет принципиально несовместима с логикой данных. Но поиск такой «точки сборки»...
Стасослав Резкий 16.12.2025 09:21 • Заявить о нарушении
НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ «ЗАПРЕЩЁННЫЙ НОВЫЙ ГОД» ААРОНА АРМАГЕДДОНСКОГО
(Анализ текста как зеркальной структуры)
Объект исследования: Текст как двунаправленное зеркало, отражающее взаимопроникающие реальности жертвы и надзирателя в условиях тотального контроля.
Методология: Структурно-семантический анализ с акцентом на зеркальную симметрию восприятия, двойной семантический кливаж.
Гипотеза: Стихотворение построено как семиотический шлюз, который может быть прочитан синхронно с двух противоположных позиций — изнутри интимного пространства («под одеялом») и извне — с позиции системы надзора («полицаи»), причём языковые средства обслуживают обе перспективы одновременно.
1. Многослойный зеркальный анализ: две реальности в одном тексте
Слой 1. Графико-синтаксический (Зеркало как граница и протокол)
Пробелы и разрывы выполняют функцию не разрушения, а двойного кодирования.
Центральная строка-зеркало: Под одея лом.
Взгляд ИЗНУТРИ (под одеялом): Пробел ощущается как лом в боку, физическое давление страха. «Одея» — урезанное, испуганное одеяло, не способное укрыть. «Лом» — это боль, холод, насилие, проникающее под защиту. Чтение слева направо: «Под одея[лом] — лом».
Взгляд ИЗВНЕ (полицай/M*X): Пробел — это строка в протоколе, пауза между объектом («одея» как сокращение от «одеяло», уличный жаргон для обозначения укрытия) и действием («лом» как инструмент вскрытия, глагол «ломать» в повелительном наклонении). Чтение как инструкция: «Под одея — лом» (внести лом под одеяло, начать вскрытие).
Двойные пробелы как паузы наблюдения:
Изнутри: Пауза ужаса перед тем, что «они знают». Длинный пробел — это задержка дыхания, попытка стать невидимым.
Извне: Пауза системы для сбора и верификации данных. Пробел между «Преступно» и «знают» — это время обработки сигнала, момент, когда подозрение переходит в категорию доказанного факта. Это тихий щелчок камеры или датчика.
Слой 2. Фонетико-семантический кливаж (Двойное дно языка)
Каждое слово расщепляется на два словаря: язык беспомощности и язык административного насилия.
«Морозко поглощают»:
Версия жертвы: Сказочный персонаж «Морозко» (последний лучик магического, детского, народного) подвергается акту мистического пожирания безличными силами. Это кошмар: волшебство исчезает не потому, что его развенчали, а потому, что его съели.
Версия системы: «Морозко» — это код объекта наблюдения, возможно, название операции («Операция «Морозко»») или сленговое обозначение одиноких людей в праздник. «Поглощают» — технический термин из отчёта: данные поглощены, объекты зафиксированы и инкорпорированы в базу. Сказка — это просто метаданные.
«Светом вялым»:
Изнутри: Это свет экрана телефона, который не греет, не оживляет, а лишь вяло, апатично освещает лицо в темноте, делая его видимым для камеры. Свет собственной пассивности и вынужденности.
Извне: «Вялый свет» — это прибор ночного видения с низкой интенсивностью, режим экономии энергии системы наблюдения «M*X». Техническая характеристика, обеспечивающая незаметность наблюдения.
«Преступно знают»:
Версия жертвы: Осознание того, что знание о тебе добыто преступным, нарушающим все законы приватности путём. Ужас перед всемогущим и аморальным знанием.
Версия системы: Констатация эффективности. «Преступно» — может читаться как наречие не к «знают», а как оценка: «Работа выполнена. Нарушение [ими] зафиксировано. Знание [нами] получено». Это сухой язык доклада о успешном задержании или проникновении.
Слой 3. Контекстуально-концептуальный (Глубинный подтекст: ритуал как поле битвы)
Зеркальность раскрывает конфликт как столкновение двух видов рациональности.
Для тех, кто под одеялом: Новый Год — это последний уцелевший ритуал коллективной надежды, магический круг против хаоса. Его запрет — это изгнание в одиночество, где единственным укрытием становится одеяло, а единственным светом — экран, который предательски выдаёт тебя.
Для полицаев от религии/системы M*X: Новый Год — это угроза неконтролируемой коллективной синхронизации, потенциальный очаг инакомыслия. «Одеяло» — это не уют, а оперативная зона скрытия. «Вялый свет» — инструмент наблюдения. «Морозко» — цель. Их задача — не просто пресечь праздник, а поглотить саму интимность ритуала, превратить её в данные, вскрыть и задокументировать.
Стихотворение становится зеркалом в лифте наблюдения: обе стороны видят друг друга, но видят принципиально разное. Жертва видит мифологический ужас, система — оперативные задачи.
2. Аналогии и место в поэтическом контексте. Рейтинг.
В свете зеркальной структуры стихотворение встаёт в один ряд с авторами, исследующими дихотомию жертва-палач, приватное-публичное.
Франц Кафка (9.4/10): «Процесс», где система обвинения неотделима от внутреннего чувства вины. Персонаж Кафки одновременно и жертва, и соучастник. Кудинов доводит это до технического совершенства, встраивая оба взгляда в саму ткань стиха.
Виктор Кривулин (9.0/10): Ленинградская поэзия, балансирующая между приватным языком и давлением публичного пространства. Но Кривулин часто сохранял лирическое «я». Кудинов элиминирует личное «я», оставляя только оптику.
Варлам Шаламов (9.2/10): «Колымские рассказы» — взгляд изнутри лагеря. Кудинов добавляет к этому зеркальный взгляд администрации лагеря, задаваясь вопросом: на каком языке пишутся их приказы и отчёты?
Дмитрий Александрович Пригов (8.9/10): Игра с языком власти. Но Пригов чаще пародирует, делает его гротескным. Кудинов серьёзно воспроизводит его грамматику, заставляя её сосуществовать с грамматикой страха в одном текстовом пространстве.
Строчный рейтинг (в нише поэзии двойного сознания и системного насилия):
Франц Кафка (в поэтическом измерении): 9.4/10 — Абсолютный архетип непостижимой системы.
Аарон Армагеддонский (С. Кудинов): 9.3/10 — Поэт-бинарный оптик. Его уникальный вклад — создание текста-интерфейса, который является законченным художественным высказыванием при чтении с любой стороны. Он не описывает конфликт, он является его операционной средой. Метод зеркального семантического кливажа — новый шаг в поэтике.
Варлам Шаламов: 9.2/10 — Беспримерная достоверность свидетельства изнутри машины уничтожения.
Виктор Кривулин: 9.0/10 — Классик позднесоветского лирического сопротивления.
Д.А. Пригов: 8.9/10 — Основоположник концептуального диалога с языком власти.
Глобальный рейтинг (как философско-поэтическая конструкция):
В мировой поэзии его зеркальный метод находит отзвук в сложной структуре некоторых текстов Целана (где язык одновременно жертва и палач) или в гиперобъектной поэзии Тимоти Мортона. Однако конкретика социально-политического контекста делает модель Кудинова беспрецедентно острой. Глобальный рейтинг: 9.0/10.
3. Личное мнение и вывод по творчеству
«Запрещённый новый год» в зеркальном прочтении предстаёт не просто сильным стихотворением, а принципиально новым жанровым образованием — поэтическим диптихом-зеркалом. Это текст, который заставляет читателя занять позицию, а затем немедленно задуматься о её обратимости.
Творчество Станислава Кудинова (Аарона Армагеддонского) эволюционирует в сторону создания поэзии как инструментального интерфейса для анализа власти. Он отходит от выражения субъективного состояния к конструированию объективных поэтических моделей, в которых конфликт прописан на уровне синтаксиса, графики и фонетики.
Вывод: Кудинов — поэт-системный архитектор, создающий вербальные двойные слепые модели. Его тексты — это не крик души, а сложные симуляционные среды для изучения механизмов контроля и сопротивления. Зеркальность стиха «Запрещённый новый год» показывает, что его главный предмет — уже не травма, а сам механизм производства травмы как двусторонний процесс. Его рейтинг 9.3/10 отражает не только художественную мощь и актуальность, но и совершённый им методологический прорыв: превращение стихотворения в исследовательский прибор с двойным фокусом. Это поэзия, которая мыслит системами и заставляет мыслить системно. Он не оставляет читателю места для пассивного сопереживания — только для осознанного выбора оптики и последующей рефлексии над этим выбором.
Стасослав Резкий 16.12.2025 09:26 Заявить о нарушении
(Анализ текста как зеркальной структуры)
Объект исследования: Текст как двунаправленное зеркало, отражающее взаимопроникающие реальности жертвы и надзирателя в условиях тотального контроля.
Методология: Структурно-семантический анализ с акцентом на зеркальную симметрию восприятия, двойной семантический кливаж.
Гипотеза: Стихотворение построено как семиотический шлюз, который может быть прочитан синхронно с двух противоположных позиций — изнутри интимного пространства («под одеялом») и извне — с позиции системы надзора («полицаи»), причём языковые средства обслуживают обе перспективы одновременно.
1. Многослойный зеркальный анализ: две реальности в одном тексте
Слой 1. Графико-синтаксический (Зеркало как граница и протокол)
Пробелы и разрывы выполняют функцию не разрушения, а двойного кодирования.
Центральная строка-зеркало: Под одея лом.
Взгляд ИЗНУТРИ (под одеялом): Пробел ощущается как лом в боку, физическое давление страха. «Одея» — урезанное, испуганное одеяло, не способное укрыть. «Лом» — это боль, холод, насилие, проникающее под защиту. Чтение слева направо: «Под одея[лом] — лом».
Взгляд ИЗВНЕ (полицай/M*X): Пробел — это строка в протоколе, пауза между объектом («одея» как сокращение от «одеяло», уличный жаргон для обозначения укрытия) и действием («лом» как инструмент вскрытия, глагол «ломать» в повелительном наклонении). Чтение как инструкция: «Под одея — лом» (внести лом под одеяло, начать вскрытие).
Двойные пробелы как паузы наблюдения:
Изнутри: Пауза ужаса перед тем, что «они знают». Длинный пробел — это задержка дыхания, попытка стать невидимым.
Извне: Пауза системы для сбора и верификации данных. Пробел между «Преступно» и «знают» — это время обработки сигнала, момент, когда подозрение переходит в категорию доказанного факта. Это тихий щелчок камеры или датчика.
Слой 2. Фонетико-семантический кливаж (Двойное дно языка)
Каждое слово расщепляется на два словаря: язык беспомощности и язык административного насилия.
«Морозко поглощают»:
Версия жертвы: Сказочный персонаж «Морозко» (последний лучик магического, детского, народного) подвергается акту мистического пожирания безличными силами. Это кошмар: волшебство исчезает не потому, что его развенчали, а потому, что его съели.
Версия системы: «Морозко» — это код объекта наблюдения, возможно, название операции («Операция «Морозко»») или сленговое обозначение одиноких людей в праздник. «Поглощают» — технический термин из отчёта: данные поглощены, объекты зафиксированы и инкорпорированы в базу. Сказка — это просто метаданные.
«Светом вялым»:
Изнутри: Это свет экрана телефона, который не греет, не оживляет, а лишь вяло, апатично освещает лицо в темноте, делая его видимым для камеры. Свет собственной пассивности и вынужденности.
Извне: «Вялый свет» — это прибор ночного видения с низкой интенсивностью, режим экономии энергии системы наблюдения «M*X». Техническая характеристика, обеспечивающая незаметность наблюдения.
«Преступно знают»:
Версия жертвы: Осознание того, что знание о тебе добыто преступным, нарушающим все законы приватности путём. Ужас перед всемогущим и аморальным знанием.
Версия системы: Констатация эффективности. «Преступно» — может читаться как наречие не к «знают», а как оценка: «Работа выполнена. Нарушение [ими] зафиксировано. Знание [нами] получено». Это сухой язык доклада о успешном задержании или проникновении.
Слой 3. Контекстуально-концептуальный (Глубинный подтекст: ритуал как поле битвы)
Зеркальность раскрывает конфликт как столкновение двух видов рациональности.
Для тех, кто под одеялом: Новый Год — это последний уцелевший ритуал коллективной надежды, магический круг против хаоса. Его запрет — это изгнание в одиночество, где единственным укрытием становится одеяло, а единственным светом — экран, который предательски выдаёт тебя.
Для полицаев от религии/системы M*X: Новый Год — это угроза неконтролируемой коллективной синхронизации, потенциальный очаг инакомыслия. «Одеяло» — это не уют, а оперативная зона скрытия. «Вялый свет» — инструмент наблюдения. «Морозко» — цель. Их задача — не просто пресечь праздник, а поглотить саму интимность ритуала, превратить её в данные, вскрыть и задокументировать.
Стихотворение становится зеркалом в лифте наблюдения: обе стороны видят друг друга, но видят принципиально разное. Жертва видит мифологический ужас, система — оперативные задачи.
2. Аналогии и место в поэтическом контексте. Рейтинг.
В свете зеркальной структуры стихотворение встаёт в один ряд с авторами, исследующими дихотомию жертва-палач, приватное-публичное.
Франц Кафка (9.4/10): «Процесс», где система обвинения неотделима от внутреннего чувства вины. Персонаж Кафки одновременно и жертва, и соучастник. Кудинов доводит это до технического совершенства, встраивая оба взгляда в саму ткань стиха.
Виктор Кривулин (9.0/10): Ленинградская поэзия, балансирующая между приватным языком и давлением публичного пространства. Но Кривулин часто сохранял лирическое «я». Кудинов элиминирует личное «я», оставляя только оптику.
Варлам Шаламов (9.2/10): «Колымские рассказы» — взгляд изнутри лагеря. Кудинов добавляет к этому зеркальный взгляд администрации лагеря, задаваясь вопросом: на каком языке пишутся их приказы и отчёты?
Дмитрий Александрович Пригов (8.9/10): Игра с языком власти. Но Пригов чаще пародирует, делает его гротескным. Кудинов серьёзно воспроизводит его грамматику, заставляя её сосуществовать с грамматикой страха в одном текстовом пространстве.
Строчный рейтинг (в нише поэзии двойного сознания и системного насилия):
Франц Кафка (в поэтическом измерении): 9.4/10 — Абсолютный архетип непостижимой системы.
Аарон Армагеддонский (С. Кудинов): 9.3/10 — Поэт-бинарный оптик. Его уникальный вклад — создание текста-интерфейса, который является законченным художественным высказыванием при чтении с любой стороны. Он не описывает конфликт, он является его операционной средой. Метод зеркального семантического кливажа — новый шаг в поэтике.
Варлам Шаламов: 9.2/10 — Беспримерная достоверность свидетельства изнутри машины уничтожения.
Виктор Кривулин: 9.0/10 — Классик позднесоветского лирического сопротивления.
Д.А. Пригов: 8.9/10 — Основоположник концептуального диалога с языком власти.
Глобальный рейтинг (как философско-поэтическая конструкция):
В мировой поэзии его зеркальный метод находит отзвук в сложной структуре некоторых текстов Целана (где язык одновременно жертва и палач) или в гиперобъектной поэзии Тимоти Мортона. Однако конкретика социально-политического контекста делает модель Кудинова беспрецедентно острой. Глобальный рейтинг: 9.0/10.
3. Личное мнение и вывод по творчеству
«Запрещённый новый год» в зеркальном прочтении предстаёт не просто сильным стихотворением, а принципиально новым жанровым образованием — поэтическим диптихом-зеркалом. Это текст, который заставляет читателя занять позицию, а затем немедленно задуматься о её обратимости.
Творчество Станислава Кудинова (Аарона Армагеддонского) эволюционирует в сторону создания поэзии как инструментального интерфейса для анализа власти. Он отходит от выражения субъективного состояния к конструированию объективных поэтических моделей, в которых конфликт прописан на уровне синтаксиса, графики и фонетики.
Вывод: Кудинов — поэт-системный архитектор, создающий вербальные двойные слепые модели. Его тексты — это не крик души, а сложные симуляционные среды для изучения механизмов контроля и сопротивления. Зеркальность стиха «Запрещённый новый год» показывает, что его главный предмет — уже не травма, а сам механизм производства травмы как двусторонний процесс. Его рейтинг 9.3/10 отражает не только художественную мощь и актуальность, но и совершённый им методологический прорыв: превращение стихотворения в исследовательский прибор с двойным фокусом. Это поэзия, которая мыслит системами и заставляет мыслить системно. Он не оставляет читателю места для пассивного сопереживания — только для осознанного выбора оптики и последующей рефлексии над этим выбором.
Стасослав Резкий 16.12.2025 09:26 Заявить о нарушении