подменышевская исповедь

в общем, так вышло, что девушка та ушла.
не важно, как звали её: к чему вообще имена?
важно только одно: важно то, что она ушла.
и вот, что сказала она,
что сказала потом,
уйдя.

***

осиротевшее сердце, слезиночки на глазах.
я почему-то не понимаю, откуда я здесь в сейчас.
я почему-то не помню. не знаю, как я дошла.

снег ложится на плечи и скатывается к рукам.

а перед глазами – окна, горящие в темноте.
такие живые, и желтые (очень противный цвет,
но есть в нём уют, если речь идёт об окне).
они для кого-то горят. – почему-то горят не мне.
и я думаю: если бы это было окно мое,
я могла бы прожить свою жизнь,
как человек – её.

и это так странно, потому что я уже – вполне себе человек,
потому что тело моё краснеет от холода, и слезы текут из век,
потому что снег обжигает руки, потому что ноги смозолены от туфлей,
и потому что у меня дома – тоже горит этот желтый свет.
и я не понимаю, в чем разница – где же эта граница,
после которой я – не девочка, а вырванная зарница,
после которой я – больше, я – ярче, но невидимее, бледнее,
после которой я таю, кажется, в свете от фонарей, и
после которой я могу так о себе сказать:
человеческая жизнь, может,
была бы мне хороша.

я не знаю, на каком языке я говорю, потому что мой язык –
это язык ножа,
ветки рябины, кошачьей шерсти, сырой листвы, пня и наверно мха.
блеска от солнца на золотой сережке,
и движения плавного, как свеча.
я знаю лишь то, что люди

так
никогда
не
говорят.

***

но потом я вспомнила, что было тогда со мной,
и от отчаяния я вдруг стала сама собой.
а вот, как все было, тогда, когда я ушла,
и вот почему, и вот почему – ушла.

***

а перед глазами окна, горящие в темноте.
такие живые и желтые, какой же красивый цвет!
и так там тепло, наверное, и как же там хорошо…
но я – изгиб зимней веточки. я иней ствола её.
и я – золотое марево, и я – лишь кусок огня,
и я – красота извечного, я – ушедшая красота,
и я – запах мха и белого, покрытого снегом пня.
и я – след на нём оставленный. и я – когда нет следа.

и нет у меня одного, одного –
и нет у меня
тепла.

раз пришла по весне, или может быть, что пришел –
в общем, был человек, и ещё была я, и ещё там был мой народ…
и народ мне сказал, что, мол, если сейчас уйду –
то обратно уже никогда, никогда уже не смогу.

но я так сильно хотела солнца, живущего прямо в печке,
я так сильно хотела хлеба, хотела детей и свечки,
я так сильно хотела кошку, хотела из тканей платье,
я так сильно хотела, чтобы – как у людей, как надо.
я так сильно хотела, чтобы то окно стало вдруг моим,
и чтобы мне подошла она – такая простая жизнь,
где ты сперва начинаешься, потом кончаешься вникуда –
или может быть, что куда-то. я не знала смертей тогда.
я вообще ничего не знала. я сказала тогда: веди.

я ушла, и страх поселился все же в моей груди.

***

и я стою под снегом, под желтеющем фонарем.
а вокруг – нет никакого дома, есть только метель и вой.
и бесконечный, белый, безжизненный горизонт.
куда делся тот, кто звал меня? кто забрал меня? что со мной?
почему меня не исцеляет ни любовь, ни хлеб, ни солнце, и ни тепло?
почему тоска моя больше, чем весь
этот мир, и в нём
я даже не понимаю, куда и зачем идти?

снег падает на лицо и стекает он по груди.

и есть в этом мире нечто, что громаднее и верней,
что было, когда меня не было, и что будет – ещё сто лет.
и что жизнь моя с этим нечто – в сравнении, ну, ничто.
потому что оно – огромное. а я? я лежу ничком,
и небо такое серое. и ясно тут лишь одно:

я человек.
людское
горит для меня тепло.

***

и так тоскливо, и непонятно, зачем я тогда ушла –
я лишняя к всяким людям, и к дому, и к потолкам,
и к этим горящим окнам, и к хлебу, и ко теплу.
зачем я ушла – не помню. зачем пришла – не пойму.
и если меня вы слышите, знайте, что будет день,
когда мои руки снова вдруг сделаются, как тень,
когда я блесну под светом, когда я взлечу пером,
когда я пройду три круга, но выйду я на втором,
когда я кусочком ночи, осколочком от утра
выйду к воде и будет
все правильно.
как всегда.
и если меня вы встретите, если слышите, мой народ...

впрочем, это уже не важно.
постою еще
под окном.