Как всегда неясно - в чём подвох?..

Здесь даль сравнима с плоскостью стекла.
Вид из окна не для духовной пищи:
до блеска гол, до пустоты зачищен.
Лишь неба ржавый барк, цепляясь днищем,
скоблит степные кости добела.

Теперь уже и шорох - звук пустой
(когда неслышен ни Бальмонт, ни Бродский).
Из ниоткуда степь, с любовью плотской,
придавят плотно участью сиротской,
к земле всё той же и уже не той.

Потом омоют так, как моют пол,
втирая "Proper" в мраморную плитку.
Разъяв на "до" и "после" - так, навскидку,
в порыве чувств, от тех же чувств избытка,
загонят в рёбра пограничный кол.

Играя в жизнь, которая "Потом".
Играя в тьму, где надо притерпеться.
Где надо верить, что у тьмы есть сердце,
есть имя и талмуд для иноверцев,
что это "После" где-то за углом.

Там, где зарёй бинтуют облака,
в привычных для больницы алых красках.
Там шрамов нет, полученных напрасно,
и на билеты в эту: "Жизнь прекрасна!" -
цена на первый взгляд невысока.

Почти за так, почти за просто так:
нужна лишь роспись - кровью на бумаге.
Принять на веру - это жест отваги.
Но в заповедном том архипелаге,
всему что в кровь, не запасти бумаг...

Горбы равняют слаженностью спин.
Саркому исцеляют изотопом.
Всё вместе правят скальпелем потопа,
а душу лечат - в даль степные тропы
и птичьей стаи в небо вбитый клин.

В конце одной из четырёх эпох,
процесс распада, возведённый в степень,
рукой художника рисует степи.
Ещё не Босх, но и уже не Репин.
И как всегда неясно - в чём подвох?