До стекол его окон

До стекол его окон, — стекол старых, искажавших то, что за ними, да так, что порой казалось, будто промелькнет чья-то фигура, скроется за углом рамы, за деревом, кустом или просто растает вдруг, появившись сначала темным пятном – внезапно, пугающе,
— стекол немытых, наверное, уже лет двадцать – с тех пор, как заболела старая мать, не могла больше поднимать руки так высоко, и жаль было смотреть на угасание, и не до того было уже потом,
— стекол и зимних рам, которые уже не вынуть – так сдавили их сверху венцы, да и зачем, ведь новые мухи не проникали в то таинственное пространство меж рам, хранившее и воздух прошлых лет, и желтый маленький лист березы, попавший туда еще при матери, когда впускал ей в комнату воздух, чтобы легче дышать,
— до стекол его окон не доставал взгляд настолько ясный, чтобы видеть сквозь них лицо, обращенное прямо, голову, лежащую тяжело на руках, опертых на стол локтями, способными, казалось, вечно держать свой ненужный груз, лицо, обращенное прямо,
— взгляд, не достававший так далеко, не видевший ясно глаз, глядящих вообще, не куда-то, не в упор на смотрящего в это окно со стеклами, старыми, искажавшими и то, что внутри — стол и печь, матрасы, на которых спал, не раздеваясь, оставляя на время слабую связь с тем, что за стеклами, хранившими память обо всем, что было за ними по обе стороны, — даже в том таинственном пространстве меж рам, хранившем и воздух прошлых лет, в пространстве старого дома, где цвет стен напоминал антикварную книгу, по которой можно прочесть и запах и цвет былых времен,
— стен, на которых события отпечатались каждым изъяном, пятном, гвоздем, вбитым в древесину наскоро сработанного лафета, щелью, в которой некрасивые следы времени, печальный слой, оставшийся от слов, мыслей и движений рук, поднявших в воздух старую пыль, сальные пятна от масла, брызнувшего так вдруг горячими каплями, зашипев, бока собаки, которая все прижималась к этому месту, когда на своей подстилке смотрела тревожные сны собачьи, чернильных пятен, ведь тут был стол, но потом его передвинули, и вот здесь чернильницу опрокинул,
— стен, словно бы хранивших запись слов, сказанных ласковыми и грубыми голосами, выкрикнутых в сердцах, прошепченных ночью желанной женщине, давно умершей, слов бессвязных, сказанных вдруг во сне неестественным голосом будто на нездешнем языке,
— слов ребенка, детей, выросших в доме, состарившихся через много лет, упавших замертво в парке от внезапного приступа – в общем-то мало пожил, мог бы еще, – слов резких и безупречно правильных, слов бесстыдных и худых, холодных, бездушных, но также и слов призывных, жарких – все равно,
— слов, оставшихся здесь навсегда, хотя и не звучащих уже, которым и не прозвучать уже здесь, но запечатленных навечно, и словно бы в таинственном кувшине оставшихся на дне океана, но это не в сказке, а здесь, в этих стенах, в этом дымчатом цвете стен, на которых иногда спляшут солнечные пятна – сквозь стекла, искажающие то, что под деревьями, и то, что внутри, у печи, на стенах, на столе,
— лицо, обращенное прямо, голову, лежащую тяжело на руках, опертых на стол локтями,
— но не достанет взгляд до стекол его окон, взгляд настолько ясный, чтобы видеть сквозь них лицо.