Весь в черемухе овраг...

Заметка эта была опубликована в "Независимой газете" от 19.11.25 в приложении  НГ EX LIBRIS


 Недавно поймал себя на странной, вряд ли совсем уж здравой мысли: как же это так вышло, что мы все – я имею в виду людей моего поколения – начинали свою жизнь внутри ленинской мечты, а кончаем ее внутри ужасной набоковской фантазии?
Подумал об этом, когда вспомнил вот это стихотворение. Очень уж оно  соответствует тому, что нынче происходит с нами:

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, –
вот-вот сейчас пальнет в меня –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.
1927 г.

Ну правда ведь: это мы проснулись сегодня не там, где спички и часы лежат, а на краю вот этого самого расстрельного оврага, а наши годы выстроились за нашей спиной, как неумолимые солдаты с ружьями.  Это вокруг нас всё так молодо и черемуха  в цвету, и сами мы чувствуем себя такими же молодыми, и кажется нам, что это просто недоразумение. Кому жаловаться?
Когда-то мы пели:

Ленин всегда живой,
Ленин всегда с тобой.

И теперь вот: кроме него – некому.
Что ему сказать, как убедить?

Да разве он сам не понимает, что этот Набоков в этом своем стихотворении запечатлел не что иное, как мечту белогвардейца. Он, видите ли, мечтал вот таким образом возвратиться во враждебную ему большевистскую Россию и хотя бы на краю этого расстрельного оврага последний раз подышать ее незабвенным воздухом. А мы, какие же мы белогвардейцы? Мы никогда ни на один миллиметр не отклонялись от линии партии. Кто, как не мы, всегда послушно колебались вместе с ней, – так в чем же провинились мы? Почему мы должны отвечать за то, что он,  изнемогая спокойными парижскими ночами от избытка героизма, так живо вообразил эти живописные детали своего будущего подвига и в эту яркую, как у Киплинга, сказку в последний момент, должно быть испугавшись и одумавшись, как злой колдун поместил вместо себя нас. Сам-то проснулся, а нас запихнул  в эту грубую реальность всерьез, будто мы его персонажи. И теперь никто, кроме вас, Владимир Ильич, владеющего, как свидетельствуют все стихи и песни о вас, тайной вечной жизни, какой не владеет и самый великий волшебник, извлечь нас из нее не может. Товарищ Ленин, произошла чудовищная ошибка! Товарищ Ленин, вытащите нас из фантазии этого белогвардейца и верните в свою мечту!

И снова ищу я слова с  которыми можно было бы обратиться к Ильичу  от имени своего поколения. Какой нижайший поклон заставит обратить внимание вечно живого на судьбу так недолго живущих? Как сформулировать свои апрельские тезисы, чтобы они не были отвергнуты? Брожу и все думаю, думаю об этом, а листва вокруг такая зеленая!

 Ну да, все это бред, конечно, но уж очень обидно. До того обидно, что решил его обнародовать. И чтоб чувствовать себя уверенней в этом своем решении  приискал себе союзника в лице Владимира Маяковского, на весь свет когда-то объявившего:

Сегодня в вашем кричащем тосте
я овенчаюсь моим безумием.

И еще вдохновило меня веселое напутствие Феликса Кривина, хоть и не мне оно было адресовано:

«Ври, Мюнхгаузен! Выдумывай, барон! Выдавай за чистую монету! Не стесняйся, старый пустозвон, – Все равно на свете правды нету!»

Ну, вот так и начал я эту свою фантасмагорию сочинять. Пришло мое время, изготовлю,  какое уж там получится, блюдо из этой своей грусти, о которой так пронзительно сказал Окуджава:

Почему мы исчезаем,
превращаясь в дым и пепел,
в глинозем, в солончаки,
в дух, что так неосязаем,
в прах, что выглядит нелепым, –
нытики и остряки?
Почему мы исчезаем
так внезапно, так жестоко,
даже слишком, может быть?....

Авось, и из этого моего бреда что-то путное выйдет, подумал. Вышло ведь однажды у Хенри де Блеса, как  зафиксировал поэт Юрий Смирнов вот в этом своем стихотворении.

Нидерланды. Шестнадцатый век.
Вернисаж. Пол натерт до блеска.
Все спешат (исключая калек)
Посмотреть на Хенри де Блеса.
 Говорят, он пишет чудно,
 Что-то есть в нем потустороннее.
Привлекает всех полотно
«Искушенье святого Антония».
 Что ж, затасканный вроде сюжет.
Только вместо пурпурной гаммы
Неожиданно черный цвет,
 Как провал за пределы рамы.
 Был к суду привлечен де Блес.
Судьи, пряча под мантией панцирь,
Восклицали: «Сидит в нем бес,
 А стране угрожают испанцы!»
 Лишь спустя четыреста лет
Появилось такое мненье,
 Что пугающе черный цвет –
Результат ненормального зренья.
 Браво, доктор! Хвала уму!
 Спит де Блеc под зеленой травкой...
Как могла бы помочь ему
Запоздалая ваша справка.
Государственный спит совет.
 Спят доносы и подозренья.
 Жив шедевр – ненормальность зренья
Все нормальны, а толку нет.
 1964

 Да какой уж там шедевр, хоть что-нибудь бы у меня вышло. Товарищ Ленин, помогите!