Сказание о выборе пути

Глава первая Зов из за топей

Леса стоят, как войско в карауле,
Туманы, словно молоко, густы.
В седых волнах Ильмень-озера гули
Ветров сплетают помыслы-персты.
Здесь, средь болот и рек, где правят леший
И водяной, где каждый род — закон,
Народ живёт, упрямый и не пеший,
Но рознью, как недугом, заражён.

То кривичи на вятичей с набегом,
То древлянин в лесу подкараулит.
И каждый год с последним талым снегом
Вновь брат на брата меч и злобу сулит.

В ту ночь у капища, где Велес молчаливый
Глядел из тьмы резным своим лицом,
Собрались старцы. Гомон их бурливый
Тревожил сов, круживших над леском.

«Доколе кровью землю поливати? —
Вздохнул седой Гостомысл, старейшина. —
Ни пахоты спокойной нет, ни жатвы.
В усобице вся сила сожжена!»

Ему в ответ промолвил жрец Перуна,
Чей взор горел, как уголь в очаге:
«Нам нужен князь! Чья твёрдая десница,
Как молния, ударит по враге!
Но где найти такого? Кто посмеет
Объять мечом и правдой все края?
Кто нашу волю усмирить сумеет,
Не став при этом петлёй для бытия?»

И встал купец, что хаживал далёко,
Что видел Рим и слышал греков речь:
«Есть за морем, на западе, высоко,
Народ, что ценит более всего меч.
Зовут их русью, или же варягом.
Их конунги суровы и мудры.
Они придут под боевым под стягом,
И будут их законы к нам добры».

«Чужих?! — вскричал воитель бородатый, —
Чтоб правили над нами из-за вод?
Чтоб наш уклад, веками небогатый,
Сломал пришелец, чуждый нам народ?»

«А что твой лад? — Гостомысл молвил с болью. —
Смотреть, как внуки режут сыновей?
Порой, чтоб солью пропитаться вволю,
Нужна вода из дальних нам морей.
Мы не рабами их к себе попросим,
А судьями. Чтоб рассудили спор.
Чтоб меч не ради грабежа мы носим,
А ради мира. Кончим этот вздор!

Пусть скажут нам, как строить государство,
Где княжий суд сильнее топора.
Пусть принесут порядок, а не рабство.
Пора, о други, нам решать. Пора!»

И гул прошёл под кронами ночными.
То был не гул согласия — но рок
Уже стоял за спинами седыми
И вил из судеб будущий виток.
Решили плыть. Собрать дары и злато,
Искать того, кто станет головой
Страны, что будет яростной, крылатой,
Но рождена из смуты вековой.

Глава вторая Заморские гости

Дракон ладьи, волну пронзая носом,
Летел на запад, кромку тьмы дробя.
Гребцы сидели, будто под гипнозом,
Судьбу и вёсла яростно гребя.
И вот земля. Гранитные уступы,
Где сосны цепки, словно когти птиц.
Их встретил взгляд холодный и неглупый
Суровых, светловолосых бойниц.

Их провели в палаты, где от дыма
Глаза слезились, пахло кабаном.
Где на стене медвежья шкура зримо
Напоминала о законе одном:
Кто здесь силён, тот прав. И в центре зала,
На троне, вырезанном из дубов,
Сидел их князь. И сталь в его глазах мерцала,
И шрам на лбу был яростен и груб.

«Я Рюрик, — молвил он, без предисловий. —
Что привело вас в наш холодный край?
Искать ли дружбы, ссоры иль условий?
Ну, гость, изволь, всю правду излагай».

И вышел старший из послов, поклоном
Почтивши князя, начал свою речь:
«О, конунг! Мы пришли к твоим законам,
Чтобы от смуты землю уберечь.
Страна у нас богата и обильна,
Но нет в ней правды. Брат идёт на брата.
И гибнет наша доблестная сила
В усобице, что трижды нам проклята.

Иди и княжь! Введи свои порядки,
Суди по праву, силой усмири.
Чтоб наши нивы были снова гладки,
И мир горел от зорьки до зари».

Князь слушал, теребя седую прядь.
Усмешка тронула суровый рот.
«Вы просите, чтоб я пришёл и стал владять
Землёй, где свой же губит свой народ?
Забавный сказ. Отдать свою свободу
В чужие руки... Что ж, я вижу страх.
Но что взамен? Какую мне угоду
Сулите вы на ваших берегах?»

«Пушнину, мёд, и воск, и долю в дани,
И верность нашу, если будешь прав».
Князь встал. Прошёлся. Оглядел славян,
Их вышитые золотом рукава.

«Я слышал сказы. Ваша Русь лесная —
То край болот, где рыщет зверь и тать.
Идти туда, судьбу свою пытая...
Мне нужно думать. Нужно всё обдумать.
Мои два брата — Синеус, Трувор —
Один умён, другой в бою отважен.
Мы соберём совет, решим наш спор.
Исход его для вас, поверьте, важен.

А вы пока — гостите. Пир дадим.
Покажем силу северных мужей.
Но знайте: мы свободу не дадим
За просто так. Мы ценим сталь мечей
Сильнее злата. Если мы придём,
То будет наша воля вам законом.
И мы порядок быстро наведём.
Но вы ли рады будете поклонам?»

Он смолк. И в тишине трещал огонь.
Послы стояли, опустив глаза.
И каждый думал: «Боже, нас не тронь...»
А за окном уже росла гроза.

Глава третья Три сокола

Три дня и три ночи шумел тот совет,
Как море в ненастье, как ветер в дубраве.
Три брата искали единства ответ
В грядущей судьбе, в позабытой державе.

«Там топи и лешие, — хмурил бровь Трувор, —
Народ их лукавый, не знающий чести.
Сегодня зовут, а назавтра — топор
Вонзят тебе в спину из подлой из мести».

«Но там же и шёлк, и арабский булат, —
Ответил ему Синеус рассудивый, —
Там путь из варяг прямо в греческий град,
Там мёд и меха. Край богатый, нелживый.
Мы можем нести им не только наш меч,
Но руны законов, и стройность порядка.
Из сотен родов государство испечь,
Где жизнь не горька, а спокойна и сладка».

Молчал только Рюрик. Он видел во сне
Не злато, не дани, не битвы с врагами —
Он видел огромную птицу в окне,
Что билась о стёкла стальными крылами.

И он произнёс, заглушая их спор:
«Я видел знаменье. И я принимаю
Славянских послов непростой приговор.
Я в земли их дикие парус вздымаю.

Ты, Трувор, могучий, пойдёшь в Изборск-град,
Чтоб западный край от врагов оборонять.
Ты, Синеус, мудрый, я буду лишь рад,
Коль Белоозеро ты сможешь унять.

А я сяду в Ладоге, в сердце земель,
Откуда, как вены, расходятся реки.
И будет у нас лишь единая цель —
Создать государство отныне и навеки.

Мы будем не гости. Мы станем судьбой
Для этих лесов и полей необъятных.
Мы станем их княжеской головой,
Их силой в делах и понятных, и ратных».

И братья склонились. Решение пало.
И вот уже к пристани воинов ведут.
И солнце над фьордом так ярко играло,
Как будто приветствуя новый маршрут.

Послы же славянские, видя дружину —
Суровые лица, щиты в один ряд —
Почувствовали вдруг холодок где-то в спину:
«Кого мы призвали? Вернётся ль что вспять?»

Но поздно. Ладьи отплывают от брега,
Неся в своих трюмах не только мечи,
Но семя державы, что с первого снега
Пробьётся ростком из славянской ночи.

Глава четвёртая Новая земля

И вот она, земля! Не скалы фьорда —
Песчаный берег, плавный и отлогий.
Сошли варяги на траву, и гордо
Окинул Рюрик взглядом край убогий.
Не крепости из камня, но остроги
Из брёвен тёмных, избы, городища.
И люди, что сходились у дороги,
Смотрели молча, словно правды ищущи.

В их взглядах не восторг, не умиленье,
Но любопытство, смешанное с опаской.
«Вот те, кто нам несут освобожденье?
Иль рабство под красивой, чуждой маской?»

И вышел к ним Гостомысл, убелённый
Сединами, как инеем дубрава.
И, поклонившись в пояс, молвил он:
«Приветствуем тебя, о княже, право!

Вот Ладога. Она отныне — стол твой.
Вот люди. От тебя защиты ждут.
Суди по правде, будь десницей твёрдой,
И пусть твой меч несёт не гнёт, а суд».

И Рюрик, положив ладонь на рукоять,
Ответил кратко, как привык всегда:
«Я пришёл не грабить — управлять.
Закон один отныне, господа.
Кто прав — тому и честь. Кто виноват —
Тому мой суд. Кто поднимет меч на брата,
Тот против князя меч поднимет, и стократ
Сильней ударит по нему расплата».

И братья разделились. Конь Трувора
Унёс его дружину на закат.
А Синеус на север двинул скоро,
Где Белоозера туманы спят.

И началась работа. Тяжелее,
Чем в сече яростной махать мечом.
Свести законы, что веков мудрее,
Понять, кто здесь обманут, кто с бичом.

Славяне поначалу сторонились,
Шептались в избах, хмурили чело.
Но видели: варяги не кичились,
И княжье слово попусту не шло.

Коль вор украл — его карали строго,
Но не казнили из-за пустяка.
Коль спор за землю — мерили дорогу,
И правда находилась на века.

И потихоньку, словно лёд весною,
Стал таять страх в сердцах лесных людей.
Они увидели, что за спиною
Стоит не враг, но страж их очагов, полей.

И слово «Русь» — прозванье тех варягов —
Всё чаще стало на устах звучать.
Именем их стягов, их отваги
Земля сама себя звать стала, величать.

Так семя, брошенное в почву смуты,
Дало росток. Ещё не крепок он,
Но к солнцу тянется, разбив оковы,
И слышен в нём грядущей славы звон.

Глава Пятая Первый ропот

Не всем по нраву княжеский закон,
Что уравнял и знатного, и смерда.
Не всем по сердцу был варяжский звон
Мечей, что нёс порядок, а не жертву.

В лесах, где прежде вольный жил народ,
Что дань платил лишь случаю да лесу,
Пошёл глухой, змеиный шёпот-ход
Сквозь чащу, поднимая злую завесу.

И был средь них один — Вадим Храбрец,
Чей род из древних, новгородских самых.
Он видел в Рюрике не княжий венец,
А цепь для вольных, путы для упрямых.

Он собрал тех, кто жаждал старины,
Кто не хотел платить варягам дани:
«Доколе будем мы унижены?
Доколе будут править нами длани

Чужих, пришедших из-за пенных вод?
Они наш мёд едят, берут пушнину!
Они чужой, заносчивый народ!
Не лучше ль нам самим держать дружину?

Стряхнём же иго! Вспомним нашу честь!
Иль позабыли вы отцов заветы?
Мечей у нас своих довольно есть,
Чтоб дать пришельцам грозные ответы!»

И клич его нашёл в сердцах приют.
И вот уже в лесах густых, таимо,
Мужи точили копья и куют
Мечи, чтоб грянуть бурей нелюдимой.

Но мир, он слухами всегда богат.
Дошла до Рюрика недобрая та весть,
Что новгородцы бунт поднять хотят,
И что задетых самолюбие и честь

Сильнее страха. Князь нахмурил бровь.
Он не хотел, чтоб пролилася снова
На землю эту родственная кровь,
Чтоб смута стала праву не основой.

Он звал Вадима к себе на совет:
«Я слышал, ты людей смущаешь речью.
Скажи мне прямо, в чём мой грех иль нет?
Иль ты войной пойдёшь мне наперечу?»

Вадим, придя, стоял, как гордый дуб.
«Ты князь, но ты не нашей крови, Рюрик.
Твой суд для нас порою слишком груб.
Нам не нужна рука, что держит хмурик.

Мы сами сладим. Уходи домой!
Забрав дружину, злато и уроки».
Князь встал. И голос его, как прибой,
Ударил в бревенчатые потолоки:

«Я был позван. Я клятву дал хранить
Порядок здесь. И я её не брошу.
Кто хочет миром — с тем мы будем жить.
Кто хочет бури — он получит ношу,

Которую не сможет донести.
Я дам три дня вам, чтоб сложить оружье.
А после — пощади  не проси —
Мой меч рассудит, кто здесь враг, кто друже».

И разошлись они. Один — в свой терем,
Другой — в леса, чтоб собирати рать.
И рок стоял у запертых дверей,
Готовый новую страницу начинать.

Глава Шестая Кровь на Вольхове

Три дня прошли, как три коротких вздоха.
Не стих мятеж, но лишь набрался сил.
И понял Рюрик — кончилась эпоха,
Где словом он порядок приносил.

Собрал дружину. Верные варяги
Надели шлемы, встали в стройный ряд.
Их лица были тверже серой браги,
Их взоры не смотрели уж назад.

А у ворот, где Волхов бьётся в сваи,
Стояла рать Вадима, как стена.
Кричали громко, князя проклиная:
«Пришельцам смерть! Свобода нам нужна!»

И князь подъехал к ним на сто шагов,
Один, без стражи, поднял к небу длань:
«Мужи! Опомнитесь! Средь этих берегов
Не сейте смерть, безумную ту дань!

Я не хочу, чтоб брат губил здесь брата!
Сложите меч! Вадим, я жду ответ!»
Но тот в ответ: «Твоя цена — расплата!
Иного мира между нами нет!»

И, с криком ярым, первым ринул в сечу,
Направив свой клинок на князя грудь.
Но Рюрик ждал подобную предтечу,
Успев коня немного отвернуть.

Мечи столкнулись с лязгом, сыпя искры.
И закружилась страшная метель —
Дружина княжья, словно волки, быстры,
Ударила в славянскую артель.

Смешался строй. Удары, крики, стоны.
Звенела сталь о кованый щиток.
Здесь не было ни правил, ни законов,
Лишь ярости безудержный поток.

Вадим рубился храбро, без сомненья,
Вокруг себя слагая горы тел.
Он бился за своё освобожденье,
За тот уклад, что он в душе имел.

Но опыт северян, их строй железный
Был крепче ярости и правоты.
Они теснили рать над самой бездной,
К воде, сжигая за собой мосты.

И Рюрик вновь сошёлся с ним в бою,
Два вожака, два центра этой бури.
«Ты выбрал сам, Вадим, судьбу свою!» —
Сказал сквозь зубы князь, глаза сощуря.

Удар, уклон, и снова звон клинка.
Вадим был силён, но в глазах усталость.
А князя ярость, словно та река,
Лишь прибывала, не щадя и малость.

И вот момент. Вадим открылся, вскрикнув,
И княжий меч, как молния, блеснул,
И в грудь вошёл, к живому сердцу приникнув.
И мир в глазах мятежника уснул.

Он пал на траву. И его дружина,
Увидев смерть отважного вождя,
Смешалась, дрогнула. И вся лавина
Помчалась вспять, пощады не найдя.

Князь стоял, мечом опёршись, тяжело дыша.
Победа горкла на его губах.
Он видел, как чужая душа
С последним вздохом превращалась в прах.

Он победил. Но что-то проиграл
В тот день на берегу реки кровавой.
Он первый камень в основанье клал
Своей державы. И своей печали.

Глава Седьмая Цена порядка


Наутро солнце встало, как всегда,
Рассеяв дым над полем брани стылой.
Но в Ладоге царила немота,
Как будто жизнь навеки отступила.

Князь Рюрик вышел на высокий вал,
Где ветер трепал княжеское знамя.
Он не триумф, но скорбь в душе питал,
Глядя на землю, политую кровями.

Победа есть. Мятежники разбиты.
Кто пал в бою, кто в лес укрыться смог.
Но в лицах горожан читались скрыты
И страх, и ненависть, и горький тот упрёк.

Он был им чужд. Защитник и судья,
Но всё же тот, чья сталь без сожаленья
Прервала жизнь Вадима-бунтаря,
Любимца их, кумира поколенья.

И понял князь, что силой не построить
Державу ту, что виделась во снах.
Что можно меч вложить в ножны, успокоить,
Но как изгнать ему обиду из сердец и страх?

И он велел собрать на площадь люд.
И вышел к ним — без шлема, без дружины.
«Я здесь, чтоб не творить кровавый суд,
А чтоб изжить причину той кручины.

Вадим был храбр. Он пал за свою честь,
За правду ту, что видел пред собою.
Но правда в том, что смута — это месть
Всем нам: и вдовам, и сиротам, и изгоям.

Я не принёс вам рабство, но закон.
Один для всех — для бедного и знати.
Чтоб каждый был в своём дому силён,
А не дрожал при виде каждой рати.

Я дань беру, но дань идёт на то,
Чтоб строить стены, что врага задержат,
Чтоб на дорогах не убил никто,
И чтоб купцы могли спокойно ездить.

Пролитой крови нам не возвратить.
Но в нашей воле — сделать так, чтоб боле
Не стала эта земля слёзы лить.
Да будет мир на этой трудной доле».

Он говорил. И люди слушали его.
И видели не грозного варяга,
Но мужа, чьё простое естество
Искало не корысти, а блага.

И лёд недоверия, хоть и не таял вмиг,
Но треснул. Дал глубокую морщину.
И самый старый новгородский лик
Вдруг потеплел, взглянув на князя-сына.

Так Рюрик правил. Не одним мечом,
Но словом мудрым, справедливостью и волей.
Он строил Русь, свой будущий большой дом,
На камне правды. И на горькой боли.

Глава Восьмая Вести с севера

Текли года. Не дни, не полугодья.
Князь Рюрик правил твёрдою рукой.
И Новгород, забыв про сумасбродья,
Обрел покой, невиданный покой.

Рос город вширь, богатели купцы,
Возили мёд и воск в чужие страны.
И правосудья верные весы
Лечили старой вольницы все раны.

Но как-то раз, осеннею порой,
Когда туман над Волховом клубился,
Примчался гонец с вестью ледяной,
И лик его от скорби весь светился.

«Князь, горе нам! Из Белоозера пришла
Печальная, как плач, дурная весть.
Судьба лихая нить оборвала —
Не стало Синеуса! Божья персть

Взяла его. Сразила злая хворь,
Ни знахари, ни травы не спасли».
И Рюрик, слушая, нахмурил бровь,
И тени на чело его легли.

Не успел он оправиться от слова,
Как новый всадник в ворота влетел.
Из Изборска. И весть его сурова
Была, как северный метельный предел.

«Трувор, наш князь... Его уж с нами нет.
Погиб на псовой, на лихой охоте.
Медведь-шатун прервал теченье лет,
Оставив нас в печали и заботе».

Две вести. Два удара. Два крыла
Его судьбы подломлены судьбою.
Душа, что сталью закалённою была,
Вдруг дрогнула под тяжестью и болью.

Остался он один. Из трёх корней,
Что в эту землю чуждую вцепились,
Один лишь выжил. И ещё трудней
Ему нести ту ношу, что взвалилась

На плечи. Земли братьев, их народ,
Теперь его забота и держава.
От Белаозера до западных ворот
Легла на нём ответственность и слава.

Он заперся в палатах. Целый день
Не ел, не пил, смотрел в окно упрямо.
И видел он не город, только тень
Тех дней, когда они отплыли прямо

Навстречу року. Молоды, сильны,
Три брата, три орла, три верных друга.
Теперь их нет. И он средь тишины
Один стоит в центре большого круга.

Но к вечеру он вышел. Лик был строг,
Но не разбит. В глазах стальная просинь.
«Судьба взяла своё. Так хочет бог.
Но Русь жива. И наступает осень.

Пора собрать плоды. Пора крепить
Всё то, что мы втроём здесь начинали.
Их память будет в наших детях жить,
И в крепостях, что мы ещё не знали».

Так, закалённый горем, он стоял,
Не просто князь — отец своей земли.
И новый день над Русью наставал,
Где все дороги лишь к нему вели.

Глава Девятая Аскольд и Дир

Средь Рюриковой северной дружины,
Где каждый воин был силён и смел,
Два мужа были — славные варяги,
Чей дух летел за собственный предел.

Один — Аскольд, горячий и порывистый,
Другой был Дир, рассудочный и злой.
Им тесен стал порядок норовливый,
Что установил князь твёрдою рукой.

Им не хотелось быть в тени чужой,
Пусть даже славной, княжеской и правой.
Им виделась за далью голубой
Своя земля, своя добыча, слава.

И вот однажды, подойдя к князю,
Они сказали: «Отпусти нас, конунг.
Мы послужили. И теперь стезю
Хотим найти свою. На юг, до Понта.

Мы слышали, там есть великий град,
Что греки звали славным Цареградом.
Хотим мы путь разведать. И богат
Тот путь, как говорят, и златом, и укладом».

Князь Рюрик посмотрел на них, вздохнув.
Он видел их насквозь — и спесь, и жажду.
Но, волю их ремнём не затянув,
Сказал: «Идите. Но поймите дважды:

Тот путь опасен. И земля дика.
И вы одни, без княжеского стяга.
Но если в вас отвага велика —
Идите с богом. В том моя бумага».

И он им дал ладьи и дал людей,
Немногочисленный отряд, но верный.
И вот поплыли вниз, от тех седей,
Что Волхов нёс, дорогой неизмерной.

Чрез Ильмень-озеро, и в Ловать-реку,
И волоком тащили струги тяжко,
Чтоб в Днепр-реку, наперекор веку,
Спустить свои просмоленные чашки.

И Днепр понёс их. Широко, легко.
Кругом леса, поляны, городища.
И племена, что жили далеко
От власти княжьей, находя жилища

В глуши своей. Древляне, поляне…
Они смотрели с берегов с опаской
На северных гостей, на тех варягов,
Что плыли вниз под воинскою лаской

Судьбы своей. И вот, в один из дней,
Увидели они на круче правой
Красивый город, полный огней,
Окружённый зелёной дубравой.

«Что это?» — Дир спросил у старика,
Что вёз на лодке мёд в плетёной таре.
«То Киев-град. Стоит уж на века.
Но нет в нём князя. И живём мы в сваре.

Платили дань хазарам мы давно,
Теперь одни. Кто смел, тот и хозяин».
И тут в глазах Аскольда, как вино,
Зажглась мечта. И он сказал: «Пора нам

Здесь бросить якорь. Этот славный град
Достоин быть под крепкою рукою.
Мы будем здесь князьями! Каждый рад
Нам будет, кто желает жить в покое!».

И, высадившись, смелою толпой
Они вошли в ворот просторных арку.
И Киев принял их. И над Днепрой
Зажгли они свою звезду так ярко.

Глава Десятая Вещий Олег

Шли годы. Рюрик правил, Русь крепилась.
И седина легла ему на прядь.
Но радость в княжьих теремах родилась —
Жена ему наследника смогла подать.

Назвали Игорем. Малец был слаб и мал,
Но в нём текла великих предков кровь.
И Рюрик часто на руки его брал,
И в нём свою он видел юность вновь.

Но чувствовал, что срок его не вечен,
Что близится тот день, тот скорбный час,
Когда пред богом будет он отмечен
И взор его навеки здесь погас.

А сын — ребёнок. Как ему оставить
Державу, что скроил из лоскутков?
Кто сможет за него страною править,
Кто защитит от ворогов-волков?

И был при нём один — не брат, но ближе.
Родич жены, по имени Олег.
Он видел мир не так, как прочие, — пониже,
А с высоты грядущих бурных рек.

Он был умён, хитёр, в бою отважен,
И взором мог пронзить, как острый нож.
И каждый замысел его был важен,
И в каждом слове не было ни капли лжи.

И как-то раз, призвав его к себе,
Князь Рюрик, положив на стол ладонь,
Сказал: «Олег, я верю лишь тебе.
В моей груди уж догорает огонь.

Мой сын, мой Игорь, — он ещё дитя.
А власть — тяжёлый меч, не детская забава.
Клянись мне здесь, нисколько не шутя,
Что сбережёшь и честь его, и право.

Что будешь править за него, пока
Он не войдёт в года, не станет мужем.
Что будет твёрдой регентской рука,
И вражий пир не будет здесь отслужен».

Олег смотрел в глаза князю-вождю,
И видел в них усталость и тревогу.
И, руку положив на сталь-змею,
Что на поясе висела, молвил строго:

«Клянусь мечом, и небом, и землёй,
И памятью богов, что в Асгарде живут.
Что Игорь будет мне как сын родной,
И земли русские враги не заберут.

Я соберу их все под стяг один,
От белых вод до синих волн днепровских.
И будет Игорь — Руси господин,
Наследник дел великих, отцовских».

И Рюрик верил. И в его глазах
Спокойствие сменило тень печали.
Он знал, что Русь в надёжнейших руках,
Что те ростки, что вместе начинали,

Взрастут в могучий, вековой раскидистый дуб.
И можно уходить. Без страха и сомненья.
Олег был тот, кто не был в слове груб,
Но исполнял любое повеленье

Судьбы и долга. И его звезда
Уже всходила, яркая, как пламя,
Чтоб Русь вела через все города,
Под новым, вещим, княжеским знаменем.

Глава Одиннадцатая Наследие

И день пришёл. Как тихий вор ночной,
Смерть подошла к постели князя-брата.
И Рюрик, завершив свой путь земной,
Ушёл туда, откуда нет возврата.

Оплакал Новгород его, как и вся Русь,
Что под его рукой объединилась.
И страх, и смута, и немая грусть
Над Волховом туманом опустилась.

«Что будет с нами? Игорь — сущий младенец!
Кто поведёт нас? Кто нас защитит?»
Так шепот шёл, и каждый был истец
Перед судьбой, что гибелью грозит.

Но вышел тут Олег. В руке — дитя,
Малютка-Игорь, княжеский наследник.
И, взором площадь медленно облетя,
Он стал не просто воин, а наместник.

«Князь Рюрик мёртв! — сказал он громко так,
Что стихли плач и ропот на мгновенье. —
Но жив его прямой наследник, знак
Того, что Русь не ждёт опустошенье!

Вот князь ваш, Игорь! Я ж — его рука,
Его глаза и меч его до срока,
Пока не станет длань его крепка.
Так завещал нам князь волею рока!

Я клятву дал — и клятвы не нарушу.
Кто с нами — тот обрящет честь и дом.
Кто против — тот свою погубит душу,
И будет стёрт из памяти мечом!»

И люди видели в его очах
Не просто силу — волю и идею.
И отступил пред ним минутный страх,
И покорились новому вождю-змею.

Он правил мудро. Первым делом он
Собрал дружину, большую, чем прежде.
И укрепил им созданный закон,
Не дав врагам ни шанса, ни надежды.

Он взял Смоленск, большой и славный град,
Что на Днепре стоял, пути контролируя.
И Любеч взял, и каждый был там рад
Войти под руку, силе той салютуя.

Он не был князем. Регентом он был.
Но в каждом деле, в каждом ратном стане
Он новую империю творил,
Объединяя северных полян.

И всё смотрел на юг. Туда, где Днепр
Несёт свои могучие потоки.
Где Киев-град, как золочёный скипетр,
Держали в слабых дланях два варяга-пророка.

Он знал: два солнца не взойдут на небе.
Две власти не ужиться на Руси.
И думал он о будущем, о хлебе,
И о мече, что должно принести

Единство полное. И мысль его летела,
Хитра, как лис, и яростна, как тур.
И новая война уже кипела
В его душе под звон грядущих бурь.

Глава Двенадцатая Мать городов русских

Собрал Олег несметную дружину —
Варягов, чудь, ильменских словен рать.
И двинул вниз, на южную равнину,
Чтоб земли русские в одну собрать.

Он взял с собой и Игоря-младенца,
Как знамя прав своих, живой укор
Всем тем, кто от прямого наследства
Хотел бы оторвать себе простор.

И плыли ладьи длинной вереницей
По глади вод, что вёл их на юга.
И перед этой грозною станицей
Склонялись в страхе грады-берега.

Но к Киеву подплыв, Олег не стал
Бряцать мечом и в трубы боевые трубить.
Он хитрость, как отточенный кинжал,
Решил в своём коварном плане применить.

Часть воинов он спрятал по ладьям,
А сам купцом прикинулся простым.
«Плывём мы в греки, к дальним берегам,
От князя Игоря, — сказал гонцам своим, —

И от Олега. Пусть же ваши князи
Придут на брег, как родичи, на пир.
Негоже нам таиться друг от друга в грязи,
Мы люди севера, мы ищем только мир».

Аскольд и Дир, не чуя в том подвоха,
Что смерть сама их в гости позвала,
Сошли на берег. И вздохнула эпоха,
Которую судьба уже смела.

Они пришли без стражи, без опаски,
Увидев мирный с виду караван.
Но тут из лодок воины, как в сказке,
Восстали вдруг, как яростный туман.

И вышел к ним Олег. И, взяв дитя,
Приподнял Игоря над головой своей.
И молвил, взором ледяным блестя,
Как будто в мире не было речей

Страшней и твёрже: «Вы — не князья,
Не роду княжьего, не славных тех кровей!
А вот он, сын Рюрика! И с ним здесь я!
Наследник истинный земли и всех людей!»

И в тот же миг, по знаку властелина,
Мечи сверкнули, воздух рассеча.
И пали два варяга-исполина,
Свою гордыню кровью омоча.

И встал Олег на киевских холмах,
И оглядел днепровскую красу.
И, позабыв про смерть, и боль, и страх,
Сказал, стряхнув с усов своих росу:

«Отныне Киев — мать всем городам,
Что на Руси стоят! Здесь будет стол!
Отсюда править мы и будем по годам,
Чтоб род славянский креп и вечно цвёл!»

Так север с югом в узел завязался
Одной рукой, и хитростью, и сталью.
И новый центр державы создавался,
Чтоб стать великой, небывалой далью.

Глава тринадцатая Устроение земли

Сидя на троне в Киеве златом,
Олег смотрел не только на Царьград.
Он строил Русь, свой новый, крепкий дом,
И заложил основы и уклад.

Он видел: мало силой взять престол,
И мало вражьи головы рубить.
Чтоб край единый жил, рос и цвёл,
Порядком нужно всё объединить.

И начал он с простого — установил
Размер податей, дани и уроков.
Чтоб каждый город знал, чем он служил
Державе общей, без пустых упрёков.

Сказал он новгородцам: «Вы сильны,
И вольны вы, и в вече ваша власть.
Но две тысячи гривен до казны
Платите в год — то будет ваша часть.

То плата за защиту и за мир,
Чтоб враг не смел тревожить ваших стен».
И Новгород, уняв свой гордый пир,
Принял условье, избежав измен.

Потом пошёл по землям кривичей,
Древлян, северян — всех, кто под рукой
Его отныне жил. И сотни свеч
Зажглись в ночи над картой вырезной.

Он ставил погосты — не для мертвецов,
А центры сбора дани, как посты.
Чтоб знали все — от юных до отцов —
Куда везти меха, и мёд, и холсты.

Он не был жаден. Брал, но в меру, строго.
Он понимал: нельзя до нитки драть
Народ, что стал под стяг его, под Бога.
Ведь сильный князь — когда сильна и рать,

И пахарь в поле, и купец с товаром.
Он строил города, мостил пути,
Чтоб не казался мир одним кошмаром,
А чтоб хотелось жить в нём и расти.

Дружине верной дал он содержанье,
Чтоб каждый воин сыт был и одет.
И прекратил былые раз терзанья,
Что длились на Руси десятки лет.

Так, год за годом, крепла вертикаль
Его державы, строенной с умом.
И уходила в прошлое печаль
Разрозненных племён под вражьим игом.

Он был не просто вождь, не просто князь.
Он был строитель, первый на Руси,
Кто, никого особо не боясь,
Сказал: «Порядок будет! Не проси,

А исполняй закон. И он для всех —
От смерда до боярина — один».
И в том его был главный-то успех,
Что стал он Руси новой господин.

Глава Четырнадцатая Щит на вратах Царьграда

Прошло лет двадцать. Игорь возмужал,
Но мудрый Олег правил, как и прежде.
И вот настал тот день, тот час настал,
Когда в великой сбыться злой надежде

Пришлось ему. Он глянул на Царьград,
На Византию, полную гордыни.
«Они богаты, — думал он, — стократ!
Но знают ли о нашей силе ныне?

Мы с них возьмём не злато, не шелка,
А честь и право! Чтобы Русь отныне
Считалась равной! Пусть же на века
Запомнят греки имя и святыни

Славянских воинов!» И клич метнулся вскачь
По всем уделам, городам и весям.
И две тысячи лодок, как палач,
Что к плахе движется, под градом песен

Поплыли вниз по руслу от Днепра.
И в каждой было сорок душ отважных.
И конница по берегу с утра
Скакала следом в облаках протяжных.

И греки, видя чёрную ту грозу,
Что надвигалась с севера, с Босфора,
Цепями перекрыли на весу
Залив, чтоб не было для русских входа.

И посмеялись: «Пусть теперь плывут!
Их деревянным лодкам не пробиться!»
Но ум Олега был и там, и тут
Остёр, как у голодной хищной птицы.

Он посмотрел на берег, на поля,
И приказал невероятной вещи:
«Тащите, други, наши корабля
На сушу! Пусть трещат от злости клещи

У греков в душах! Ставьте под кили
Колёса! Паруса пусть ветер ловит!»
И по земле ладьи его пошли,
Как будто море сушу приготовит

Для них, как ложе! Греки впали в страх,
Увидев это чудо, это диво:
Флот на колёсах, с ветром в парусах,
Идёт на город их неумолимо!

И запросили мира. И открыли
Ворота в страхе. И большой почёт
Олегу оказали, и платили
Огромный выкуп, потеряв весь счёт.

И дань платить на долгие года
Они клялись. И русским предоставить
Торговый двор, и пищу, и суда
Чинить в порту, и славу им оставить.

Олег же, в знак победы, подошёл
К вратам Царьграда, к золотым воротам.
И, вынув щит свой, что в боях обрёл
Почёт и славу, перед всем народом

Прибил его на стену. Символ, знак,
Что Русь пришла. Что с ней нельзя играться.
Что северный отныне не слабак,
А тот, с кем нужно намертво считаться.

Продолжение следует...