Ведьма и колодец i часть

ЭМА. КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ ИЗГНАННИЦЫ

 «Некоторым детям не дают детства —
им сразу выдают судьбу».+++
Эма родилась в ночь, когда луна стояла слишком низко, будто хотела заглянуть в человеческий дом и убедиться: да, опять.
Опять красота.
Опять плата.

Мать умерла при родах — не громко, не трагично, а так, как умирают те, кто уже всё понял. Словно просто вышла из тела, оставив миру самое опасное наследство — дочь, которую нельзя будет не заметить.

Отец держал ребёнка на руках и чувствовал странное: радость и страх не спорили в нём, они шли рядом. Он понял сразу — эту девочку нельзя будет защитить. Ни любовью, ни честностью, ни даже Богом.

 «Такая красота, — подумал он, — не для счастья.
Такая — для испытаний».+++

Он ошибался только в одном: испытания начались не с мира, а с дома.

Когда Эме было три года, дом ещё пах молоком, хлебом и материнским отсутствием. Когда ей исполнилось пять — в доме появилась женщина. Она вошла без шума, без лишних слов, как входит порядок.

Мачеха была красива — но той красотой, которая не согревает. У неё были тонкие пальцы, ровная спина и взгляд человека, который всегда знает, кому здесь будет больно.

Своих детей у неё не было.
Зато была цель.

Она растила Эму бережно, как растят вещь, предназначенную для особого случая. Девочку мыли чаще, чем обнимали. Её волосы расчёсывали так долго, будто вычёсывали из них волю. Её учили стоять ровно, говорить тихо и не задавать вопросов.

— Красота, — говорила мачеха, — это обязанность.
— Перед кем? — спрашивала Эма.
— Перед теми, кто её терпит.

Эма росла молча. Не потому что была покорной — потому что ещё верила, что любовь обязательно вернётся, если быть достаточно хорошей.

 «Если я буду правильной, — думала она, — меня оставят».

Это была её первая ошибка.
Отец видел всё.
И не делал ничего.

Он смотрел, как дочь становится удобной. Как её смех редеет. Как в глазах появляется осторожность — та самая, что вырастает у детей раньше времени.

Он говорил себе: «Зато она сыта. Зато одета. Зато в доме порядок».

Слабые мужчины всегда путают порядок со справедливостью.

Когда он умер — внезапно, тихо, без признаний — дом не рухнул. Он просто стал чужим окончательно.

Мачеха плакала громко, долго, убедительно.
Эма смотрела на неё и впервые почувствовала не страх — пустоту.

 «Если любовь можно заменить слезами, — подумала она, —
значит, любви здесь не было».+++

В день изгнания было удивительно спокойно.

— Ты уже взрослая, — сказала мачеха. — Тебе пора.

Ни крика.
Ни проклятия.
Ни удара.

Эме дали узелок, в котором было всё её детство: пара вещей, кусок хлеба и отсутствие права вернуться.

Она стояла на пороге и ждала — сама не зная чего. Может быть, последнего слова. Может быть, лжи. Может быть, чуда.

Дверь закрылась.

И с этим звуком в ней что-то навсегда стало на своё место.

Лес начался сразу за домом — как будто ждал.
Он не был страшным. Он был равнодушным. А равнодушие, как известно, честнее любой заботы.

Эма шла долго. Ноги болели. Мысли путались. Вера вытекала, как вода из треснувшего сосуда.

Она плакала — не навзрыд, а внутрь. Так плачут те, кто понимает: назад дороги нет, а вперёд — неизвестно.

И тогда она услышала:

— Девочка, ты слишком тихо плачешь.

Голос был старый, сухой, насмешливый. Такой, каким говорят правду, не рассчитывая на благодарность.

На пне сидела ведьма.

Старая. Кривая. С лицом, в котором не было ни жалости, ни злобы — только знание.

— Я не плачу, — сказала Эма автоматически.
— Конечно, — кивнула ведьма. — Это плачет жизнь. Ты просто рядом.

Она посмотрела на девочку внимательно. Не оценивающе — узнающе.

— Тебя выгнали.
— Да.
— За красоту?
— Думаю, за то, что я жива.
— Вот это уже честно.

Ведьма встала, опираясь на посох.

— Пойдём со мной. Я не сделаю тебя счастливой. Но научу, как не быть раздавленной.

Эма колебалась ровно миг.

Потом шагнула следом.

 Так начинаются все настоящие превращения —
без гарантий и без возврата.

О ТОМ, КАК БОЛЬ СТАНОВИТСЯ ФОРМОЙ

 «Есть дети, которых не ломают —
их просто оставляют без права быть слабыми».+++

Ведьма жила не в доме —
в промежутке.

Между лесом и дорогой.
Между прошлым и тем, что не принято называть будущим.
Между людьми и теми, кто однажды перестал ими быть.

Её избушка была перекошена, но честна.
В ней ничего не притворялось полезным.
Вещи были старыми, потому что не хотели умирать.
Люди в таких местах не стареют — они оседают.

— Здесь ты не будешь красивой, — сказала ведьма в первый же вечер.
— Почему?
— Потому что красота — это договор с миром.
А у тебя с ним — конфликт.

Эма поняла не сразу.
Понимание пришло ночью, когда оказалось:
зеркала здесь нет.

 «Значит, — подумала она, — мне придётся видеть себя без подтверждений».

Это было страшнее изгнания.

Ведьма не учила заклинаниям.
Она учила смотреть.

— Смотри, как лес дышит.
— Слушай, как тишина врёт.
— Запоминай, кто в тебе говорит — страх или ты.

— А если я ошибусь?
— Ошибёшься. Но это будет твоя ошибка.
Это роскошь, Эма.

Иногда ведьма говорила странные вещи —
будто не учила, а вспоминала вслух.

— Знаешь, почему женщины становятся ведьмами?
— Почему?
— Потому что мир не оставляет им других профессий,
где можно быть умной, злой и живой одновременно.

Эма смеялась. Потом перестала.
Потому что поняла — это не шутка.

Иногда, сидя у огня, Эма думала о доме.
Не с тоской — с недоумением.

 «Почему любовь всегда требует тишины?»+++
«Почему красота вызывает ненависть?»+++
«Почему слабость мужчины становится законом для женщины?»+++

Она не находила ответов.
Но чувствовала: вопросы меняют форму боли.

А боль — это сырьё.

— Ты злишься, — сказала ведьма однажды.
— Да.
— Хорошо.
— Это плохо?
— Плохо, если злость управляет тобой.
Хорошо, если ты научишься ею писать.

— Писать что?
— Судьбу, девочка.
Другого текста у нас всё равно нет.

В ту ночь Эма впервые увидела сон.

Она стояла перед домом мачехи.
Дом был пуст.
Зеркала — чёрные.
А в окне — её собственное лицо.
Не злое.
Не красивое.
Спокойное.

Она проснулась с ощущением, что что-то в ней стало твёрдым.

 «Месть, — подумала она, — это не удар.
Это форма восстановления симметрии».+++

Наутро ведьма дала ей нож.

— Зачем?
— Не для защиты.
— А для чего?
— Чтобы помнить: всё, что режет,
может и освобождать.

Эма взяла нож.
Он был холодным.
Честным.

С этого дня
она перестала спрашивать,
почему мир несправедлив.

Она начала спрашивать:
что с этим можно сделать.

.  О ТОМ, КАК ЖЕРТВА УЧИТСЯ ДЕРЖАТЬ СПИНУ ПРЯМО

 «Несправедливость — это не когда тебя бьют.
Это когда тебе запрещают ответить».+++

Время у ведьмы не шло —
оно оседало слоями, как пепел.

Эма перестала считать дни.
Она начала считать состояния.

Вот день, когда она больше не ждала похвалы.
Вот день, когда перестала вздрагивать от резких звуков.
Вот день, когда заметила:
страх больше не первый, кто в ней говорит.

— Ты меняешься, — сказала ведьма, не глядя.
— Это плохо?
— Это опасно.
— Для кого?
— Для тех, кто привык, что ты — удобная.

Эма поняла: мир ненавидит не ведьм.
Мир ненавидит женщин, которые перестали объясняться.
Иногда они говорили о добре.

— Добро, — сказала Эма, — это не делать зла.
— Нет, — ответила ведьма. — Добро — это знать, что такое зло,
и не позволять ему быть единственным языком.

— А если иначе нельзя?
— Тогда выбирай точность, а не жестокость.

Эти слова Эма запомнила лучше всех заклинаний.

 «Жестокость — это слабость без формы.
Точность — сила без истерики».+++
Однажды ночью ведьма вывела её к колодцу.

Он был старый, каменный, с ободом, стёртым руками.
Вода в нём была тёмной — не от грязи, а от глубины.

— Это не волшебный колодец, — сказала ведьма.
— А какой?
— Честный.
Он возвращает не молодость,
а то, что ты в себе прячешь.

Эма заглянула вниз
и впервые не увидела отражения.

— Я исчезла?
— Нет. Ты ещё не решила, кем хочешь быть.

— А если я выберу неправильно?
— Тогда колодец запомнит.
Он всё равно помнит лучше нас.
В ту ночь Эма не спала.

Она думала о мачехе —
и не чувствовала ненависти.

 «Ненависть делает врага важным»,+++ — поняла она.
«А я больше не хочу, чтобы она была важной».+++
Она думала об отце —
и впервые позволила себе злость.

 «Любить — значит вмешиваться»,+++ — сказала она себе.
«Всё остальное — форма самооправдания».+++
И наконец она подумала о себе —
не как о красивой,
не как о пострадавшей,
а как о силе без имени.

Это было новым.
И страшным.
И правильным.

Утром она сказала:

— Я вернусь.
— Зачем?
— Не за местью.
— Это редко бывает правдой.
— Я вернусь, чтобы история перестала быть односторонней.

Ведьма долго молчала.

Потом кивнула.

— Тогда запомни:
не ты идёшь к мачехе.
Ты идёшь к себе, которую у тебя украли.

Она дала Эме плащ —
не красивый,
не новый,
зато тёплый и незаметный.

— Красота — плохая броня, — сказала ведьма.
— А что хорошая?
— Ясность.
Когда Эма вышла на дорогу,
лес не удерживал её.

Он знает:
если кто-то ушёл по-настоящему,
он всё равно вернётся —
уже другим.

 «Мир редко справедлив.
Но иногда он встречает тех,
кто готов сделать его точнее».+++

Эма шла спокойно.
Спина была ровной.
Шаг — твёрдым.

И впервые в жизни
она не чувствовала,
что должна кому-то
что-то доказывать.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


-