Апология Молчания

Нам можно помолчать … слезою стать… рекой томиться
Не ввысь лететь … не крылья разломать..
не доказать любовь, надежду, веру…
 в бесчувственном своде забвенья омелы
Не быть мучимым болью оправданий,
Не быть восставшим над стенанием
Упасть на окровавленное сердце и
Стать поступком, безгласно лишь внимая небу
И в диалоге веры - не стать Опорой к расстилающему ветру, что одинокою мольбою - расстилает Богу землю.

«В начале было Дело» — так Фауст исправляет Евангелие от Иоанна. Но в конце, когда слова исчерпаны, остается Молчание. И это молчание — тоже Поступок.
«Несказанное ядро души может быть отражено только в зеркале абсолютного сочувствия» М.М.Бахтин
Акт высокой феноменологической редукции заключается в том, что автор вводит священное отстранение, слой за слоем снимая с реальности всё наносное — жажду полёта («не ввысь»), потребность в аргументах («не доказать»), иллюзию опоры («не крылья»). Эта поступательная разгерметизация смыслов нужна затем, чтобы в звенящей пустоте проступить могло пульсирующее ядро человеческого присутствия. Получается текст кенозис, великое самоумаление, в котором субъект добровольно отказывается от власти над смыслом и превращает себя в чистое, гулкое пространство, позволяющее развернуться Бытию.
«Нам можно помолчать...»
В 1975 году, когда провожали Михаила Бахтина, над могилой стояла плотная, неподвижная тишина — не от бедности речи, а от переполненности присутствием. В мире, где для него «быть» означало неизбежно входить в общение, такая тишина становилась крайним напряжением диалога, его невысказанным, но предельным жестом. Слово всегда очерчивает контур, ограничивает, чуть сдвигает живое в сторону схемы; как ещё у Тютчева, высказанная мысль уже теряет свою правду, к которой тянулась. Молчание у могилы философа диалогизма превращалось в подлинный Поступок, в тот самый опыт «не-алиби в бытии», когда человек остаётся перед бытием без защиты понятий, без покрова привычного речевого жанра, с открытым лицом и неукрытым сердцем.
 10.03.1975. <…> Речей не было. Ни у кого не поднималась рука разверзнуть пасть свою и выплеснуть слово. Он, кто постиг все недра, откуда слово, и все извилины, закоулки, лазейки и ориентированности его обертонов, и так всё слышал. И мы с ним прислушивались к массовому молчанию нашему – что в нём? <…> Человек завета
Из жизнемыслей Георгия Гачева (1929–2008) № 46 (6532) (19.11.2015), Литературная газета
 Стать слезой — значит добровольно расплавить собственное «я», размыть его очертания ради причастности миру. В такой перспективе субъект перестаёт быть центром высказывания и превращается в саму субстанцию переживания, в струю бытия, которая течёт, страдает и хранит память о том, через кого она когда то прорвалась.
Эта интуиция находит мощное подтверждение в современной лингвистической мысли. Владимир Михайлович Алпатов (Институт языкознания РАН) проницательно характеризует Бахтина как «вечного теоретика» — ученого особого склада, у которого «в любом тексте присутствует теория; везде, даже занимаясь конкретикой, они приходят к теории и высказывают нечто теоретически интересное». Алпатов подчеркивает, что именно Бахтин предложил радикальную альтернативу господствовавшему структурализму. Если традиционная наука занималась устройством языка, то Бахтин (вместе с Волошиновым) перенес фокус на самое сложное — на функционирование, доказав, что «изучение языка вне говорящего на нем человека недостаточно».
В стихотворении молчание разрешается («можно»). Это и есть тот самый выход из структуралистской «языковой тюрьмы» к живому функционированию духа. Это право не интерпретировать, не навязывать форму, а «слезою стать… рекой томиться». Слеза и река — это не просто образы текучести, это онтологический отказ от застывшей формы (льда Нифльхейма) в пользу живого становления. Стать слезой — значит позволить своему «Я» расплавиться, потерять границы ради слияния с миром. Субъект здесь перестает быть субъектом высказывания и становится субстанцией переживания.
«...в бесчувственном своде забвенья омелы»
Метафора Омелы — это наша онтологической незащищенность, метафизическая пропасть.
В «Младшей Эдде» Фригг взяла клятву со всех вещей — огня, воды, железа, камней, деревьев, болезней, зверей, чтобы никто не желал вредить Бальдру. Она создала тотальную систему безопасности, герметичный текст мира, где всё учтено и названо. Всё, кроме омелы. Она показалась ей «слишком молодой», слишком незначительной.
Омела — это слепое пятно Логоса. Это то, что не попало в «клятву» языка. Мы строим стены сознания, стены интерпретаций, создаем этические кодексы и философские системы, пытаясь заговорить хаос, но всегда есть Нечто, что мы упустили.
Бальдр — это наш смысл, наш светлый бог, наша уверенность в том, что мир познаваем и добр.

Омела — это иррациональное, случайное, неучтенное. Это Реальное (по Лакану) — то невозможное, что сопротивляется любой символизации (клятве), но именно своим внезапным вторжением разрушает иллюзорную целостность нашего мира.
«Бесчувственный свод забвенья омелы» — это и есть наш мир, который рушится не от великих войн, а от того, что мы забыли включить в наш диалог самую малость. И стихотворение предлагает не бороться с омелой (это невозможно), а признать этот «свод забвенья» и принять неизбежность раны.
«Не ввысь лететь … не крылья разломать.. не доказать любовь, надежду, веру... Не быть мучимым болью оправданий»
Намеренный радикальный отказ от теодицеи (оправдания Бога) и антроподицеи (оправдания человека). В культуре, одержимой успехом, доказательствами и «кейсами», лирический герой отказывается от адвокатуры бытия.
«Боль оправданий» — это невроз сознания, которое пытается объяснить, почему оно существует. Герой выбирает иное: «Упасть на окровавленное сердце». Это акт предельной честности. Сердце окровавлено не омелой, а самими попытками «доказать» и «полететь». И поэтому падение есть истинный акт возврата в подлинную «заброшенность». Быть «безгласно внимающим небу» — это позиция Внимания (по Симоне Вейль). Внимание — это высшая форма молитвы, когда "Я" умолкает, чтобы "Другой" мог проявиться.
«И в диалоге веры - не стать Опорой к расстилающему ветру»
Здесь кроется глубочайший теологический и экзистенциальный парадокс. Обычно человек ищет опору в Боге или хочет стать опорой веры (столпом). Но внемлет снова: не стань Опорой.
Почему? Потому что Ветер (Пневма, Руах, Дух) — это абсолютная динамика. Пытаться подставить плечо Ветру, стать для него «опорой» — значит пытаться остановить его, зафиксировать, превратить Дух в Статую, в идола. Это гордыня человека, который думает, что Бог нуждается в его «поддержке».
Герой отказывается быть «атлантом», держащим небо.
«...что одинокою мольбою - расстилает Богу землю.»
Не Бог творит землю для человека, а «одинокая мольба» (человеческий дух в предельном напряжении) расстилает землю для Бога.
Это и есть ответ на философию Бахтина о Событии-Бытии. Мир не дан нам как готовая декорация. Мир — это ковер, который мы ткем своей мольбой, своим страданием, своим диалогом перед лицом Абсолюта.