Сухой закон

Старик не плакал в жизни никогда.
Не плакал он, когда еще подлетком
стучал киркой по накипи из льда,
чтоб умершую мать отправить к предкам,
не плакал он,  когда в прифронтовом
сарае лазарета, в дыме едком
светильника из гильзы, под огнем,
ему пилили ногу: «Чай не цаца!»
А нынче он, почетный агроном,
расплакался, не в силах удержаться.

Он знал рассадой эти деревца -
была весна, дышало все началом,
и сам он - месяц в звании отца,
и хоть калека, смотрит генералом
на воинство своих грядущих дней -
с азартом, с предвкушением, с запалом!
И каждый эшелон их все ясней
ему его доказывал призванье,
и глубже уходила сеть корней,
и было крон чудеснее сиянье.

А к сентябрям так полон вертоград
был праздником и всякое крепленье
так прогибал тяжелый виноград
и так разлито сладкое томленье
по лозам было в сонмище зеркал
и кровь из грозди, сжатой в цепкой жмене,
обрушивалась с пеною в бокал
в ликующем дионисийском буйстве,
что даже Фебов сам рукоплескал,
забыв о нормах и о чистоплюйстве.

И вот слышны там лязги топоров -
дошли, видать, уже до «Саперави»,
потом «Пино Нуар» и будь здоров...
Давай, старик, еще глотни, ты вправе!
Давай, старик, давай, хлещи с горла
из тех даров, что сохранил в оправе
бутылочного темного стекла -
таких ты не видал еще поминок!
Давай, чтоб по щеке слеза текла
и падала в истоптанный суглинок.