можно

нам не говорили: «можно»
только — «надо»
и «потерпи»
и «не высовывайся, дочка».
и «будь поскромней, сынок, смотри».
всё, что жило — утрамбовали
в «пять страниц наизусть к утру»,
в «не позорься»
и в «у всех так было».
и у тебя будет
по тому

нам не рассказывали о чувствах.
лишь — о долге.
о том, что «жизни — борьба».
что «на себя — потом».
что «любовь — не причина»
и что «счастье — не цель, а побочный эффект труда».

мы боялись —
не бога.
а маминых глаз,
полных упрёка
и вечно сдержанной вины.
мы боялись —
не смерти.
а жить не по плану,
по сердцу,
не «как все»,
а «как ты».

мы вырастали
в квартирах, где лампа гудела,
как голос забытого сна.
где на холодильнике висело расписание,
а не мечта.

где слово «прости»
никто не произносил вслух —
как будто оно
было не нашим.
чужим.
западным.
неуместным.
опасным
вдруг

мы писали сочинения
о том, как правильно жить —
по шаблону, по придуманным штампам
а потом
сорок лет
не могли написать
ни одного
честного письма
себе.
выключая лампу

и теперь
мы боимся хотеть.
смеяться слишком громко.
влюбляться не вовремя.
менять работу.
начинать сначала.
говорить "нет".

плакать в голос.
и просить.
не одолжить — а попросить
о помощи
о тепле.

о том, чтобы просто —
не делать вид, что всё в порядке,
когда не в порядке
всё

и грудь сжимает от чужих убеждений
и стыд внутри и ярость и злость
и бесконечные года надежд
ах если бы смоглось

ах если бы я раньше я могла просить
обнять меня
возможно бы сейчас
не нужно было бы лечить
все эти недоизвини

возможно бы сейчас
я бы смогла любить
как так вышло
как так вышло
черт,возьми