Стихи разных лет

ПРИДАВИЛО

Это грустно.
Эхо хрустом
в тишине.
Было густо,
стало пусто.
Боль во мне.

Придавила.
Я ловила
солнца свет.
Мастерила,
материла
твой портрет.

Невидимка-
жизнь. С грустинкой
бьётся пульс.
За картинку
паутинкой
зацеплюсь.

Не бесила
неба сила…
Я ждала,
чтобы сила
воскресила
два крыла.





просто жить...

в дырявом небе лунный серп маячит,
а память в прошлом коршуном кружит…
ах, если б только…
стану жить иначе… –
секундой каждой буду дорожить…

свой самый скверный день ценить я буду,
приму смиренно горе и печаль…
жить, просто жить – ну, это ли не чудо,
ну это ли не благость и не рай?!

жить жизнью настоящей (а не мнимой),
где каждый миг – безумно чудесат…
…рассвет влезал в окно неумолимо,
до смерти оставалось полчаса…






И голос вновь её печально-строгий
раздастся эхом за моей спиной:
«Мне хочется иной себе дороги,
мне хочется судьбы себе иной.
.
Мне в «мы» твоём должно быть хорошо,
но «я» моё мне говорит:
«Там тесно.
однообразно
и неинтересно…
Не поискать ли что-нибудь ещё?»
.
Ну что сказать… коль хочется менять…
Давай, ищи,
надкусывай
и пробуй,
с других дыханий втягивай микробов,
в других мирах жонглируй своим «я».
Ищи другое (новое) «до гроба».
.
Стряхнув с себя былых привычек стаю,
я с просьбой тихо обращаюсь к Богу:
«Ты дай ей эту самую дорогу –
«я счастлива» взамен на «я устала».
.
Я ж, как обычно, утону в мечтах.
Ведь с ними мне не привыкать скитаться,
когда вдруг с самым близким, как с китайцем,
заговоришь на разных языках.






Её характер – сахар со стеклом.
Она невероятно любит
всех тех, кто рядом. Маму. Папу. Дом.
И песню «солнышко на блюде».
Есть неопределённости покров.
Есть странность. Строгость. Есть кокетство.
Неуставаемая от трудов.
Неуспеваемая с детства.
Улыбки любит, встречи, шоколад,
вино, объятья и креветки.
Не любит ложь, навет, тяжёлый взгляд.
Не терпит обращенья «детка».
Её любовь – мистерия из снов,
и самый пламенный торнадо.
Разлюбит – вмиг уйдёт без лишних слов,
лишь бросит: «Мне фигни не надо».
Она давно с ошибками на «ты».
И жизнь - как кофе растворимый.
Кладёт в него три ложечки мечты,
и взгляд скользит куда-то мимо…
Туда… за нелюбимых и подруг…,
и не хватает ей чего-то:
в себе – его, в любви – немых разлук,
а в жизни - тонкого расчёта.








Не журавль я нынче, а синица.
Не магнитит небо октября.
Судя по всему, пора проститься -
отпустить бродягу-бунтаря.
.
Не пылятся за спиной дороги,
беспробудно лето в рюкзаке.
Значит, время подводить итоги, -
чтоб по жизни дальше налегке.
.
У природы снова в моде блёстки.
Воздух льдист и несколько шершав.
И увозят на машинах осень
в полиэтиленовых мешках.
.
Прожитое канет безвозвратно.
Журавлиной ниткой небо сшив,
зарядят дожди по распорядку,
размывая лета миражи.







Синий плед у батареи.
Я. Она. Сраженье глаз.
Станет кто и чьим трофеем
выясняется сейчас.
.
И вонзится глаз зеленых
взгляд в упор в мои глаза…
Васильковые колонны…
виноградная лоза…
.
Этот взгляд… скрестили шпаги
в нём Цирцея и Ассоль.
То в нём преданность дворняги,
то, вдруг, ведьмино лассо.
.
То попытка стать царицей,
то желанье сдаться в плен.
И готова раствориться,
но боится перемен.
.
Вечный взгляд, для сердца встряска,
(в нём и просьба, и приказ)
колдовской зеленой ряской
рвётся в омут синих глаз.









Чем я живу – для многих пустяки.
Я вырываюсь за границы плаца,
всего-то лишь пишу свои стихи,
и помогаю сердцу улыбаться.
.
Не рвусь туда, куда бежит люд «VIP».
Не тракторист, не кочегар, не токарь.
Своей душой, исполненной любви,
пою я гимны жизненным истокам.
.
Я не умею так, как надо, жить.
Моя беда – свободная натура.
Мой инструмент - перо, …карандаши,
блокнот, экран, словарь, клавиатура.
.
Не строю мир хорошим иль плохим,
а просто пью его, как чай из блюдца,
пакуя жизнь с улыбкою в стихи,
и помогая душам распахнуться.







В этой вьюжной, холодной, бездушной зиме
мне не хочется петь о несбыточно грустном.
Я хочу раствориться в её белизне,
наполняющей мир новорожденным хрустом.
.
Раствориться, растаять, стать частью её,
и снежинкой в сугробе остаться навечно…
/…отражаясь в окошке, в лампадке дрожит огонёк,
наполняя меня и весь мир человечностью…/.
.
Пропевая оставшийся жизненный миг
не ропща, не в миноре, но всё-таки в блюзе,
не пытаясь спасти заколдованный мир,
заключённый рассудком в границы иллюзий.
.
Утонуть в белых хлопьях непрожитых дней,
что бесшумно кружат в освещенье фонарном,
и не думать, не думать, не думать о ней –
этой жизни – такой удивительно-странной.





Заметает память снегом:
Было? – Было… Небыль? – Небыль…
…и мечты, не став твоими,
растворились… растворились…

Судьбоносными снегами –
между нами… снами… снами…
оберег теряли всуе…
поцелуи… поцелуи…

В пропасть снежную летели
мысли-тени… мы не с теми…
полуночных строчек гроздья…
мы с тобою… как бы… вроде…

Ткут ковёр зимы метели…
ты хотела, …мы хотели…
усыпляет снега простынь…
не с тобой я… не со мной ты…

Снег внутри и снег снаружи
кружит, кружит, кружит, кружит…
так с тобою и не вникли…
черновик ли… чистовик ли…






Мы в поезд «…проблемы…работа… продукты…»,
с одной пересадкой на станции Вечность,
садимся и мчимся, и мчимся по кругу,
от станции Утро до станции Вечер.

Мелькают за окнами «может…», «эх, мне бы…»,
«сбежать бы…», но мы не способны на бегство.
Когда-то давно поменяли на хлеб мы
мечты и стремления нашего детства.

Махнулись не глядя, не мучаясь долго.
Пульсировал мир: «Становитесь взрослее!».
И мы становились. Взрослели. Но только
всю жизнь постоянно и горько жалели

о мире, в котором безгрешность с любовью
ещё не спешат в этот "чёртовый" поезд.
Где мы разбирались с проблемой любою,
где счастья – по горло, а беды – по пояс.

Где звонкое утро за детством вдогонку
несётся. …Эх, с этого поезда прочь бы!
Но было б зачем… потому потихоньку
скользим по инерции к станции Ночь мы…

…Там сходим мы в Детстве, знакомом до слёз…,
под звуки стучащих на стыках колёс…






Уже туман холодный стелется,
и листья сбрасывает клён,
а я ещё не наосенился,
а я ещё заоктябрён.

Ловлю я днём росинки слезные
на юг летящей синевы,
а по ночам окрошку звёздную
душой черпаю из Невы.

А где-то там, спешит, торопится
осенний новый фаворит,
за пазухой – снежинок пробники,
в руках – ночные фонари.

И вмиг нахохлятся воробушки.
Всё повторится, как в кино -
ноябрь опять своей зазнобушке
изменит с юною зимой.

И та в морозных бликах вся
взойдёт на трон. Да ну и пусть!
А я ещё не обноябрился,
а я ещё пооктябрюсь.












Мне приснилось, я спросил у Бога:
- Разве ты не знаешь, что на свете
доброта, любовь живут убого,
ненависть гуляет по планете?

На Земле хозяйничает Каин -
нищета, убийства, голод, войны…
Почему ты это допускаешь?
Почему ты всё не остановишь?

Посмотрел бездонными глазами
Тот, кто миллионы жизней прожил,
на меня, и произнёс: – А знаешь,
я хочу спросить тебя о том же.






Я благодарен – ворвавшимся в жизнь мою с яркими красками,
так же – и тем, кто ушёл из неё, унеся чёрно-белые.
Те, кто нас любят, хотят одного – чтобы мы были счастливы,
ну а до тех, кто не любит – какое нам, собственно, дело.

Буду безленно устраивать жизнь свою, и перестраивать,
спать, говорить, рассуждать и мечтать в состоянии поиска,
и устремляться вперёд, сквозь «не нравится… может быть…нравится…»,
стоя на крыше летящего скорого вечного поезда.

Буду радушно учителя – опыт свой жизненный – потчевать.
Да, он берёт очень дорого, но объясняет доходчиво.
Жизнь проживу как хочу – по девизу «ищите – обрящете…»,
чтоб никогда не увязнуть в тоске по себе настоящему.






Не хорони себя в квартире,
/не слушай Бродского/.
Как много там, в открытом мире
духовно-плотского.
.
Беги из дома, человек,
не абстрагируйся,
жизнь состоит из века в век
из «плюса-минуса».
.
Висит на вешалке пальто,
в шкафу – одежда вся,
так им и надо, поделом.
А ты не вешайся.
.
Не поселяйся в голове,
очнись от комы ты.
Беги из дома, человек,
беги из комнаты.








мама, ты меня слышишь?
клёны по памяти
шифер барачных крыш
в отблесках пламени
где-то чихнул мопед
лето кончается
вечностью вскрикнут петли
в комплексе стаечном
россыпью на гранит
звёздное крошево
память моя хранит
только хорошее
выпорхнет нежно-строго
голос твой из окна…
...я ещё погуляю немного
ладно, мам, а?








Бывает, станет на душе тоскливо,
и душит одиночество в толпе.
И ты - не тот, и все вокруг – не те,
и жизнь летит куда-то торопливо.

И в этот миг, когда ты, обессилев,
уж ничему и никому не рад,
наткнёшься, вдруг, в толпе на чей-то взгляд,
и в нём прочтёшь: «Ремонт души и крыльев».







ПЕРЕМЕНЫ В СУДЬБЕ

Сколько б ни было в сотнях вселенных обжитых планет,
ничего проще жизни во всех измерениях нет.
Усложняют её и себе, и другим – сами люди.
Закачав расширенье «потом», день и ночь тащат крест
неумения жить, нежеланья ценить то, что есть, -
в мир своих самолюбий.

Перемены в судьбе начинаются здесь и сейчас.
Всё, что нужно тебе – сделать шаг свой из «ждать» во «встречать».
Обнаружь, уничтожь ожидания вечного вирус,
посмотри, как плывут облака над тобой не спеша,
прошепчи им «привет», улыбнись, и программу «душа»
ты в себе активируй.






Не лечит время. Лечит алкоголь… случайные знакомства… и мечты… о лете… о новой жизни… не такой… другой… где вечность – не синоним слова «боль», где мысли, задыхаясь, на рассвете не вырастают в кактус в голове... не тухнет в клетке мёртвый соловей… Застыла жизнь… тягучим липким сном… заклинившим «repeat» одной и той же сцены… и триста шестьдесят шестым гонцом - однообразным скучным близнецом проходит год... нелепо и бесцельно… и в час любой, спасаясь от тоски, в печали скорбной плавятся мозги… Мне хочется сказать себе: я сплю, но жизнь, как радио, шумит парадом станций. а сердце, нахлебавшись Терафлю, горит рубцами: «Я тебя люблю» и «кажется, что нам пора расстаться»... Не лечит время…, да и алкоголь… по-прежнему живу одной тобой …






Октябрьская грустнявость

В октябре загрустнявиться проще, нежели в мае.
Дождь и стриптиз деревьев несколько напрягают.
И наблюдая как люди примеряют осенние лица,
улыбаться совсем не хочется, хочется материться.

Женщин октябрь остервляет, мужчин превращает в мужчинок.
Мир накрывается пледом, сотканным из китчинок.
Осенью меньше смеха, осенью больше рёва,
хочется плюнуть в небо, серостью размалёванное.

Хочется завесниться, хочется заиюлиться,
хочется хлопать ресницами и прописаться на улице,
хочется гордой чайкой над Финским заливом реять,
но
выбираешь чайник, компьютер и батарею.

Солнца на юг махнули, в свой ежегодный замок,
вместо себя оставив каких-то поблёкших замов.
Они превращают город в статую неживую,
и солнечную обшарпанность – в обшарпанность дождевую.

Мокроасфальтным драпом полнится города подиум
(солнечным листопадом – это у Пушкина в Болдино).
Кину монетку чижику с мыслями о тебе
в этом, дождями чихающем, бессолнечном октябре.

Хочется завесниться, хочется заиюлиться,
хочется хлопать ресницами и прописаться на улице,
хочется гордой чайкой над Финским заливом реять,
но
выбираешь чайник, компьютер и батарею.









Он слепо верил в чудеса,
в любовь до гроба.
А нынче крышу оседлал
у небоскрёба.

Вскипают мысли в голове,
весь мир октавит.
Незримо сзади душ ловец
на спину давит.

И в закипающем дожде
бескрылоплечность
стремительно летит к земле.
взлетая в вечность.

Романтик – повелитель дыр,
карман без денег.
Мимоза в банке без воды –
всего лишь веник.

Летят с домов во все века
тела и души.
Очередной вспорхнул «икар»,
слетев с катушек.









ДОЖДЛИВЫЙ ЭПИЗОД

Сижу. Курю. Смотрю в окно,
а на стеклянной глади
всплывает словно кадр в кино -
в нем ты подходишь сзади.

Мелькают за окном тела,
озноб подёрнул плечи.
Ты, наклонившись, обняла
меня в дождливый вечер.

Дымок в окно. Штрих-код дождя.
Прижмусь щекой колючей.
Ты морщишь нос, щекотно, да?
Я – твой тяжёлый случай.









Среди туманной мороси
есть только ты и я,
эакутанные в серость мирозданья.
Уже немного порознь
в двустволке бытия,
но это ещё только в подсознанье.

Дождинки в твои волосы
пикируют с небес,
и с кончиков волос — к тебе на плечи
Ты говоришь вполголоса:
«Какой прескверный день»,
а я хочу его увековечить.











Смеялся Витька Селяви,
когда ты во дворе считала:
«Трава траву травой травит,
траве травы с травою мало».

Я дал ему за это в глаз,
хоть он и был мне сводным братом,
и если всё вернуть обратно –
ещё бы врезал пару раз.

Ты заступилась за него,
какие взятки с дурака, мол,
упёршись в грудь мою руками…
а дальше… дальше – замело…

дождями, листьями, снегами…
в улыбках, лентах и бантах…
я жизнь топил в твоих глазах,
земля крутилась под ногами.

Мне было просто хорошо,
но был не он, а я придурок,
и на два года в десантуру
я нецелованным ушёл.

А что потом? Привет-пока,
ты вышла замуж за Витька,
а я же – прямиком со срочной
женился на горячих точках.

И пулю новую словив,
(так как от этих дур не бегал)
блуждая в лабиринтах бреда,
шептал: «трава травой травит».

Но не сберечь того, кто жизнью
своей уже не дорожит,
решив, что всё, хорош тужить мне,
Он спрятал снайпера во ржи.

Я слышал выстрела щелчок,
но не было ни грамма страха,
когда, вдруг, со всего размаха
мир ткнул мне в левое плечо.

Качели… детство… лето… Ленка…
моя разбитая коленка…
лист подорожника с дорожки…
её горячая ладошка…

«трава травой траву очистит»…
я в этом шёпоте тону,
мечтая, чтобы этот листик
прижала к сердцу моему…

Я падал медленно и странно,
беззвучно в небеса крича,
из настоящего вчера
в несостоявшееся завтра…

Меня засасывает память,
лечу к тебе через века,
цепляясь ватными руками
за кучевые облака…

В щетине скошенной травы
ловлю сачком твоё дыханье,
и повторяю заклинанье:
«Трава… траву… травой… тра…