Обсидиановый вечер

Тающий снег – желудочный сок декабря.
Стиснут видимый мир, щупает мрак боязливо,
под тусклым прицелом оранжевого фонаря.
Пьёт черноту владимирского розлива.
Деревья ржавеют – топью сыты якоря.
Лужи съедают чернильных ветвей отраженье.
Вот и пропали зазубрины хилого дня,-
сполз по стеклу, оставляя беды прираженье.
Город печалью изрублен, его забытьё
снега не скроют хлопчато- бумажные хлопоты.
Зыбко тревожилось сердце и бытиё
над нищебродством сценария ставило опыты.
Враки! Исполнен богатства затопленный край.
Ночь переварит строенья и жёсткие вымыслы.
Я назначаю пространству огненный тайм,
плюсы царапая, там где топорщились минусы!
Я отрекаюсь от смерти полуденных строк,
жизнь, утверждая дыханьем Невидимой Истины.
Мехом сплошной темноты и ясак и оброк
платят гекзаметры мёртвых полей. И немыслимы
тайны, когда мой зрачок и зенит
цвета единого. Я нарисован скольжением.
Также луна проканает в чумной лабиринт,
кожу земли  раздражая безвременья жжением.
Гибель соцветий и прах приснопамятных дней
я разменяю на сотни рисунков по белому.
Обсидиановой тушью застынут фигуры затей.
Бездной пройду, но по снегу последнему – первому.