О Credo 5. Велга

Велга…

Слышишь, как жалобно раздаются её радостные стенания?

О Бунинской я чуть поведал (в своё герменевтство). Чуть…
Но – там же… Даже с Иваном Алексеевичем. А и, малость – округ. Не без случившейся киноадаптации, да явленной оперы певца и молодого композитора Валерия Макарова.
Там… Аж боязно касаться!
Легенда И. А. – как бы Северная…
Скандинавская?! – Норвежская, шведская… Исландская?!
Финского (по именам) – не чую. Латышское!? – Латышское (курляндское-семигальское) гудит. Отдельная статья!
Но… Боязно не это! Боязно – с тем, с чем знаком ещё с тех своих рубежей (по границе 80-х-90-х). С Даниилом Андреевым. С его видениями да пророчествами. «Русские боги»…
Однако, сначала – снова к Бунину.
Вообще-то, не мешало бы мне ему и какую-то итоговую сборку прикинуть, как одному из своих «корневых». А то ведь, в последнее время, и в связке с «войнами» приподнимал, и здесь (с Кредо)...
Но, таки к той «Велге».
Раскручивать дальше свои навороты-намётки, по части перекликов (у самого И. А.) той Легенды с его любовной драмой я уже не буду. Разве (а как же нам – да без перекликов с собственно именами), можно было бы затуманить образ Варвары (Пащенко) теми «гагарами», на кишках коих гадает вещая Чарна. Коими (уже кишками) были затянуты окна хижины, в которой, вместе с отцом и постаревшей матерью, проживали Велга и Снеггар.
Снеггар... Толстая. Смешливая, поющая, но не умеющая, как Велга, звонко кричать и бросаться в кипящее море. Тоже ведь с «гагарой» – именем своим – задорится-горячится.
А Ирвальд, на ещё детские сожаления Велги о том, что они не брат и сестра, улыбаясь (насмешливо!?) кидается в то море с криком: «Смотри, гагара!».
И – это. Болючее

[– Мы никогда не будем жить с тобой, – твердо ответил ей Ирвальд. – Завтра я опять уйду в море, а когда вернусь, возьму за руку Снеггар. Вместе проведем мы зиму, а летом уплывем, как две гагары.
– А я? – медленно сказала Велга и почувствовала, как тяжело застучало ее сердце. – Я останусь одна? – громко сказала Велга.
– Да, – ответил Ирвальд. Тогда Велга быстро прыгнула на берег и быстро пошла по берегу. И когда далеко ушла, кинулась на серый камень и закричала месяцу, что ей больно в сердце, и зарыдала, и упала на камень.]

Легенда… С забавными (стиль Л) переходами: медленно, тяжело, громко… Жалобно, радостно, стенающе…
Так, от и радости до рыдания, если в имя-слово – каких-то полшага. В один щелчок.
Ага! Только Горького, с его «Буревестником», нам здесь не хватало

[Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы.
В этом крике – жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей, – стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут, – им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.
Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
Вот он носится, как демон, – гордый, черный демон бури, – и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает!
В гневе грома, – чуткий демон, – он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, – нет, не скроют!
Ветер воет… Гром грохочет…
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний!
– Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
– Пусть сильнее грянет буря!..]

Ну-ну… Пророк-пропагандист Революции. 1901-й год. На разгон студенческой демонстрации. С Демоном наперевес.
К Максимычу (при всём уважении) я морщился ещё по школьным временам. Уж слишком много пафоса! Аки у нашего Гришани Азарёнка. Так (в отличие от рядового пропагандона) – и не бесталанно же.
А тут ещё и наши (бунинские) «радостные рыдания». Да те же «гагары» с «чайками».
Ай, не выдразнивал ли Горький в этом своём нашу (бунинскую) «Велгу»!?
Ирвальд-то – на Буревестника никак не тянет! Ирвальд даже чайке предпочёл гагару. С коей намеревался улизнуть с Дикого Севера на неведомый, манящий Восток.
Как тут не вспомнить реплики из «Жизни Арсеньева».

[– Да, и ты меня скоро разлюбишь. Ну, скажи правду – о чём ты больше всего мечтаешь?
– О чём я мечтаю? Быть каким-нибудь древним крымским ханом, жить с тобой в Бахчисарайском дворце... Бахчисарай весь в каменистом, страшно жарком ущелье, а во дворце вечная тень, прохлада, фонтаны, за окнами шелковичные деревья...]

Ирвальд – то Иван Алексеевич. А Алексей Максимович (Максим-Максимус) – Буревестник!
Вах-вах-вах... Я – не к каким-то там осуждениям или насмешкам. Просто – к перекликам.
Варвара... Лика... Лики-Переклики...
А у нас ещё и киноадаптация. И опера. И скандинавы с латгальцами. Не говоря уже о Вещем Данииле...
Ниии... О них – как-то после.
Что-то я намеревался здесь из самого И. А. добавить. Из его возвращений – к «Велге».
И не о «чайках» вообще, а именно к этому. В стихотворный ремейк (чем Бунин порой баловался).
Или мне, по части ремейков, что-то снова показалось!?
А впрочем, мой Горацио, наука умеет много гитик.

12.12.2025