Примерно полтора часа молчания

Примерно полтора часа
не могла осознать, к чему
Это /- слушать незнакомых поэтов,
О ком-то, кого я не знаю,
О каком-то до сих пор тлеющем в этих стариках местном Вудстоке в 1972 году,
о каком то упорном психе, пишущем слова так и эдак на одноразовой посуде,
потому, что нормальную ему уже не давали.

И все это очень торжественно
и прекрасно, и перекличка
двух голосов в ритме
через пространство,
И синтез стихов и изображений, и кинестетические шедевры, перформансы не хуже прославленных
И буквально вызов духов умерших, ушедших, совершенно неизвестных мне поэтов, как если бы и
они сейчас среди нас.

Зато нас посетил Тарковский- когда б ещё его встретила б в библиотеке?
Что я знаю о диспуте в 72 году?
А мне тогда было 6 лет,
И все, что я более/- менее помню - огромная оранжевая луна в августе на темном темном синем небе
Над кирпичной оградой детского сада,
Тогда были такие ажурные заборчики
из фигурного кирпича,
их давно нет.

И мы идем с человеком, которого я считала отцом,
а он им не был,
Мне просто не сказали,
К этой оранжевой Луне,
и я полностью счастлива
как только может
быть ребенок, от невообразимо прекрасного космического праздника
этой масляной выпуклой красно оранжевой Луны,
и очень печальна,
так как неведомым образом
я будто слышу и понимаю все, что будет со мной теперь.

И ещё я спустилась вниз
по винтовой крутой средневековой лестнице
в глубочайший подвал Библиотеки, и там кладовые невероятого старья, необходимых всем и никому артефактов, и в дальней каморке дремал некий босой раб лампы,
может, древний шумер.
Возможно, для этого.

А может, все это для того, чтобы в метро
на обратном пути, пройдя
по теплой ранней ночи Смоленской площади,
я размышляла о несовершенстве и вреде верлибра как жанра
формализованой прокрастинации
и в метро распознала центр раздражения - не умею писать верлибром, точнее,
и не пыталась, что ж.
Возможно, имеет смысл
как раз сочинить верлибр